Другим обычаем, который весьма распространен среди земцев, являются кулачные бои. Он уже существовал в России прежде, века до восемнадцатого, и возродился несколько десятилетий тому назад. Происходят эти бои по праздникам, кроме Пасхи и Рождества, особенно в Крещение. Обычно сходятся два соседних села или микрорайона в городе, входящие в разные общины (см. ниже) — бои внутри одной общины не приняты. Участвуют в них обычные люди — если в одной из общин живет профессиональный спортсмен-боец, то он участие в боях не принимает. Также существует категорический запрет на использование всякого рода бит, свинчаток и тому подобных вещей — запрет на применение подобных орудий прописан даже в уголовном законодательстве. Как правило, вначале бьются стенка на стенку, а потом (иногда на следующий день) самые крепкие бойцы — один на один. Как ни странно, здесь нет никакого культа насилия — противники не испытывают друг к другу злости, а тем более радости от причинения боли или увечий. Подобная традиция — просто способ показать свою молодецкую удаль, покрасоваться перед друзьями и девушками, так что нет ничего удивительного в том, что едва не убившие друг друга люди после боя с удовольствием и взаимной симпатией участвуют вместе в застолье.
Но говоря о том, что все земцы разные, нельзя не заметить некоторую закономерность: российский народ (если называть этим словом только земцев, которые, впрочем, составляют около 95% населения) — это вне всякого сомнения не один народ, но и не множество — это в реальности два народа, достаточно отличных друг от друга и относящихся друг к другу едва ли не хуже, чем к народам иноземным.
Один, который можно условно назвать «европейцами» (не путать с европейцами по крови, например французами, испанцами, англичанами и т.д.), — это люди, глубоко проникнутые либеральными ценностями, и в этом смысле они очень похожи на нас. Я в их компаниях чувствовал себя полностью как среди своих, тем более что и наши три языка они, как правило, знают, и говорят на них с большим удовольствием, чем на русском или немецком. Когда я говорю про либеральные ценности, я имею в виду не формальные личные и имущественные права человека: за исключением прав политических, они защищены в России, мне кажется, в общем и целом не хуже, чем у нас, — в чем-то меньше, а в чем-то больше (хотя русские «европейцы» с этим категорически не согласны). Я подразумеваю здесь либерализм в более глубоком, мировоззренческом смысле:
а) восприятие личного счастья как цели человеческой жизни и соответственно государства — как инструмента обеспечения максимального счастья своим гражданам;
б) полное неприятие государства сильного, как и вообще любой сильной власти;
в) полное отсутствие внутренних, абсолютных запретов (в отличие от относительных запретов, налагаемых человеческим законом) и неприятие самой идеи, что они могут существовать как часть общественной жизни;
г) неприятие религии как элемента общественной жизни, а сильной религиозности — даже и как элемента жизни частной;
д) абсолютный индивидуализм, полное неприятие примата общего, коллективного, над частным;
е) полное неприятие национального как существенного элемента, самоидентификация себя как «граждан мира»; и наконец,
ж) вера в абсолютный примат всего плотского (включая, разумеется, и интеллектуальное, и творческое, но в первую очередь материальное), основанная на абсолютизации ценности земной жизни (даже если абстрактно веришь и в загробную).
В противоположность им «евразийцы» (эти названия условны — можно вместо этого называть их «либералы» и «традиционалисты») воспринимают в качестве цели жизни не счастье, а долг — в их понимании не государство априори должно гражданину, а гражданин государству:
а) они рассматривают индивидуализм как изъян человека и считают самоценностью коллектив любого рода, а равно сильную державу, особенно такую, которую боятся соседи;
б) национальное и коллективное имеет у них примат над космополитическим и личным;
в) государственная религия и, как следствие, наличие не рационализируемых априорных запретов имеет примат над запретами юридическими; а главное,
г) спасение и вечная жизнь имеет примат над земным.
Конечно, это не более чем устремление — подавляющая часть «евразийцев» в реальной жизни стремится к материальным благам и плотским удовольствиям нисколько не меньше, чем «европейцы». Но очень глубоко в их мозгу (или душе) сидит представление о том, что это не главное, и оно может неожиданно проявляться в самых разных жизненных ситуациях.
