Разница между этими мироощущениями поистине космическая: «европейцы» воспринимают себя как атомы в плазме, которые летают как хотят, не будучи связаны с другими, этакие элементарные частицы, а «евразийцы» — как атомы в молекуле или, скорее, даже в кристалле, как часть целого, связанную с другими частями в строгом ансамбле. Поэтому мне очень смешно, когда в художественной публицистике русских и немцев, являющихся в основном «евразийцами», называют людьми огня. Наоборот, несмотря на свою склонность к коллективным иррациональным безумствам, эти нации явно есть люди льда, чья эстетика тяготеет к незыблемой гармонии кристалла, а не к вечной изменчивости огня. И если сравнивать не разные нации друг с другом, а «европейцев» и «евразийцев» внутри российского народа, мы увидим такую же разницу в эстетике и, как следствие, — в отношении ко всем сторонам жизни. «Европейцы» не любят Российскую Империю, презрительно называют ее Раисой Ивановной (по заглавным буквам) и «самой большой тюрьмой на Земле», а лучшей страной в мире, образцом для подражания считают нас. (Правда, степень либерализма нашей Федерации в их представлении, по сравнению с реальностью, сильно преувеличена.) «Евразийцы» же считают образцом именно свою Российскую Империю, несмотря на ее отдельные недостатки, а к нам относятся достаточно безразлично, считая нас, впрочем, местом, где всей жизнью правят деньги.
«Евразийцы» хорошо относятся к духовенству и опричникам, и, даже если сами никогда не предполагали ими стать или увидеть среди них своих детей, они расценивают это просто как «не хватило духу»: не всем же, мол, быть героями, кто-то должен и за прилавком стоять. «Европейцы» же опричников ненавидят, а к духовенству относятся в лучшем случае полностью отчужденно. Кстати, это проявляется и в общей стилистике: «евразийцы», хотя и не служат сами в армии, как правило, любят все, связанное с силой, — телепередачи про полицейские операции и боевые действия, триумфальные парады, фильмы и вирту о войне, вообще мужественность. «Европейцы» же презирают все это, называют игрой в солдатики, их общий стиль включает пацифизм, и представить себе кого-то из «европейцев», имеющих по доброй воле любовника или любовницу из опричников, совершенно невозможно. И так во всем.
Это мое наблюдение по поводу двух народов не ново — об этом писали многие мыслители — и русские, и иностранные, еще в XVIII, XIX и начале XX века. И в начале нашего века известный российский государственный и общественный деятель того времени Альфред Кох справедливо писал, что это разделение никуда не делось и в демократической Российской Федерации и вовсе не коррелирует с принадлежностью человека к высшим или низшим классам — что по имущественному, что по социальному положению. Но удивительно, что и сейчас, после триумфа России и полного поражения от нее западной цивилизации (а следовательно, и либерализма), это все равно сохранилось. Причем дело здесь совсем не в разбавлении российского народа западноевропейцами — их среди тех, кого я здесь называю «европейцами», особенно среди активной их части, не так уж и много, в силу полной исторической деморализации, а немцы так и вовсе еще большие «евразийцы», чем русские. И так же, как во времена Коха, нет однозначных социальных корреляций — и тех и других хватает во всех слоях общества, разве что «европейцев» больше среди так называемой творческой интеллигенции, то есть, по-нашему, богемы. Общее же их количество я бы обозначил как процентов восемь—двенадцать от населения, не меньше, при том что и отчетливых «евразийцев» не более тридцати—сорока процентов, а остальные не имеют четких взглядов или имеют промежуточные. То есть «европейцы», конечно, составляют меньшинство, но их вовсе не ничтожно мало, и их противостояние с большинством достаточно острое, хотя и не носит пока насильственных форм; я не представляю, когда и как это противостояние кончится. Хотя по ходу изучения русской истории меня не покидает мысль, что это противостояние есть проявление неразрывной диалектической связи между ними и они не могут существовать друг без друга, как инь и ян, мне тем не менее кажется, что это весьма чревато социальными катаклизмами, вплоть до революции.
