Едва почувствовав себя лучше, Виконт в сопровождении «подмастерья» и заинтересованных местных отправился осматривать начатое строительство церкви. Осматривал долго, придирчиво, что-то вымерял, что-то прикидывал – ей было чрезвычайно интересно наблюдать за его, совершенно новыми для нее, действиями, В результате новостройка была беспощадно раскритикована. Оказалось, нарушена целая куча правил – и место не то, и ориентация по частям света не та, и пропорции искажены... Селяне в растерянности зашептались. Растерялась и Саша – как же так, Виконт, вроде, собирался пополнить их бюджет, расписывая церковь... Тут вперед выступил какой-то дедок, демонстративно пожал Виконту руку двумя своими ,и с чувством сказал:
– Відразу видно, що людина в цій справі тямуща! Я ж казав![80]
Он поведал, что находились и раньше знатоки, хаявшие новое строение, да только так выходит, что молиться людям негде, потому что старая церковь здорово облупилась и много чего там порушено. Для новой все заготовлено, а дело из-за несогласия не движется. И тут Виконт предложил восстановить старую церковь, очень похвалив остатки росписи. Он займется ее реставрацией, а им, селянам, рекомендует отрядить людей для починки того, что сломано. Селяне согласились немедленно и с большой охотой. То, что приезжий обитает при храме, пусть обветшалом, но освященном, не в пример новому, было в глазах селян доказательством божьего промысла. Всевышний одобряет дела этого художника и его самого.
Так Виконт из иконописца на отдыхе превратился в действующего, а она – в самого настоящего, хотя и не слишком умелого, подмастерья. Целая компания селян истово трудилась в храме и работа кипела, тем более что командование расквартировавшихся к этому времени в деревне украинских частей, всячески эту работу поощряло. Та же компания нагнала толпу говорливых баб, очевидно, своих жен, которые сотворили для Саши с Виконтом максимально возможный уют в пристройке. Даже цветы в горшках притащили.
Несмотря на то, что плечо еще болело, и рука была сильно ограничена в движении, Виконт работал днями напролет. Может, поэтому рана заживала все-таки не как на кошке. Зато результаты росписи были, по мнению не только пристрастной Саши, но и деревенских знатоков и любопытствующих военных, просто великолепны. На стенах проступили святые с проникновенными очами. Помещение все больше приобретало торжественно-праздничный облик.
Как-то, отдыхая от своих трудов по реставрации, Виконт набросал портрет одного из местных жителей, пришедшего в церковь поглазеть. Людям моментальность и похожесть рисунка страшно понравились, и пошло-поехало. Виконт заимел в деревне большое количество знакомых и немалую для деревенских масштабов популярность. Его стали приглашать по домам, упрашивая написать портреты всех ближних. Он не отказывался, но «подмастерье» с собой в такие «гости» никогда не брал. Расплачивались с ним щедро, в основном натурой. У них теперь было вдосталь еды, а еще новые рубашки и расшитые украинским узором жилетки...
Саша самым серьезным образом уверяла, что все великие художники искали меценатов и что он просто очень тонко понимает вкусы окружающих, на что Виконт, смеясь, отвечал:
– Навязывать свои услуги нужным людям некрасиво. Творить по пять картин в день? Называется шарлатанство, великие себе такого не позволяли. Не будем тревожить их тени.
Итак, она сидит одна во время его «портретных» рейдов. Но если бы только во время них! Сашу обижает, что уже не впервые Виконт «приставляет» к ней какую-нибудь бабушку и требует, чтобы они проводили вместе почти целый день. На этот раз попалась невыразительная скучная женщина, не в пример бабе Капе. Сидя с Сашей, она целый день плела корзинки и уходила строго в шесть. С одной стороны это было неплохо. Саша после ее ухода стряпала что-нибудь в маленькой печурке. Оказалось, она помнила многое из тетушкиных рецептов и успешно могла придумывать свои… При бабке готовить было нельзя – та поразилась бы такому кулинарному дарованию у «хлопчика». Виконт Сашиными блюдами неизменно восхищался, и, даже на ее слух, без особого преувеличения. Но беда была в том, что Саша оказывалась одна именно, когда становилось темно. И приделанный к двери засов только немножко спасал от страха.
А еще жизнь их в последнее время омрачилась визитами офицера Долинина, явившегося как-то вместе с другими ценителями-военными поглядеть на работы в церкви, оказавшегося знакомым Виконта из прежних петербургских времен, и зачастившего к ним. Эх, не вошли бы в деревню украинские части, не пришлось бы выслушивать бесконечное долининское брюзжание и ругательства по поводу армии и украинцев, а главное, многоречивые, с пугающе жестокими подробностями, рассказы о работе по ликвидации партизан в лесах. По словам рассказчика, это были вовсе не «шалящие хлопци», а хорошо организованные преступники. Только «предельная и запредельная» жестокость могла, как он говорил, спасти положение.
В их тесной пристройке деваться Саше было некуда, разве что сесть на лавке у стены и отвернуться. Но ведь все равно слышно!
