— Фамилии у них как птичий двор: банкир Скворцов и Гусевы два брата — народный депутат и прокурор. Гнездо бесчинства пьянства и разврата. Повязанные узами родства — Скворцов был старшим зятем прокурора. Потому и бизнес и братва стараются с ним не иметь раздоров. А депутат зверюга. Мужика поймал в своём лесу с дровами дрогой и с егерями так намял бока, что тот бедняга отдал душу Богу. Но всё замял, конечно, прокурор. А для тебя их «птичий двор» не важен. Пусть сами отвечают за позор перед Всевышним, суд земной продажен. Они подмяли многих под себя, но мой удел они не обижают. Не трогают пока моих ребят и руку мне при встрече пожимают. Я думаю, что нам с тобой дружить никто не помешает в этом мире. При случае смогу я защитить и встретимся не раз ещё в трактире.
Он незаметно перешёл на «ты», как будто этим договор скрепляя. Отпил ещё немножечко воды и снял салфетку словно вспоминая, что нашей встрече подошёл конец. Я тоже в такт ему без церемоний взмахнул рукой. Тут побежал юнец, и счёт принёс как блюдо на ладони. Я вынул из кармана портмоне достал купюры, но Седой небрежно сказал:
— Подвоха нет в моём вине. Я угощаю с дружеской надеждой.
— Ну, значит я, Серёга, твой должник. Для встречи мы ещё найдём предлоги. Во всё, что ты сказал, пожалуй вник. Осмыслить надо, но ты прав во многом.
Сказав, что я всегда в долгу к добру, пожали мы друг другу крепко руки, и я пошёл по мягкому ковру под сказочные саксофона звуки.
Держа в руках наполненный бокал, я долго думал лёжа на диване о том, что я сегодня услыхал. Наш разговор мелькал как на экране. Что я добился, встретившись с Седым? Его слова неслись во мне как ветер. Немного в голове растаял дым, на кое-что взглянул в другом аспекте. Узнал, что есть на свете «птичий двор». Пожалуй, их пощупать нужно вскоре. Да, связка депутат и прокурор способна изменить теченье моря. Но главное я понял, что смогу дружить с Седым, а может и с гусями. Смогу пустить туман или пургу. Я ощутил опору под ногами.
Бежало время, ширилась игра. Как клякса расползалась на картоне. Уж наступала летняя пора. Я видел землю, словно на ладони. Пушистым зеленеющим ковром благоухали луговые травы. Раскатами пугал далёкий гром. Вдали темнели рощи и дубравы. Трещал сухими ветками костёр. Гитарная струна фальцетом пела. Лился непринуждённый разговор, не проникая в душу мне и тело.
Упорно на меня глядел Давид, он был инициатором похода. Вокруг лежал непревзойдённый вид. Прекрасная июньская погода.
— Скажи, Давид, что деньги для тебя, — меня на философию тянуло, — да разве можно денежки любя расстаться с ними? —
Я вздохнул уныло. Он был седой, но я к нему на «ты» мог обращаться, он не обижался. Я нервно теребил в руках цветы. Он отложил гитару и поджался:
— Что есть такое деньги? Чтоб понять готовым будь в душе на перемены. Должны мы их в ладонях подержать, кто денег не имел — не знает цену. В сознании людей богач как спрут. Ест рябчиков всё время богатея, а бизнес это сложный тяжкий труд и нет на свете ничего труднее. Скажу тебе, как путь я начинал, булыжники науки разгрызая. Как я недосыпал, недоедал, строптивые эпюры укрощая.
Пусть в бедности, но всё-таки равны. Мы были все равны в стране Советов. Считая, что прекрасней нет страны, гордились мы Отчизною при этом. Не зная где находится вокзал, ведь вечного в природе не бывает. Я почему-то эмигрантом стал, со своего дивана не вставая. Предав народ, покинула свой дом страна, забыв совсем о покаянье. Чужими стали в городе своём все улицы, сменив своё названье. И прошлое, пытаясь изменить, иллюзию сменяя наважденьем, мы разорвали временную нить, предав свою историю забвенью. Как долго простоит такой урод? Сломав фундамент, возводили крышу. Обманутый покинутый народ, покончив с бедностью, вдруг стал внезапно нищим. Вершил судьбу народа казнокрад, с улыбкою все блага обещая. Но так построить можно только Ад, показывая всем ворота Рая. А кто остался на свою беду — стремился к буржуинам на работу. Не понимая, что давно в Аду живёт он, утонув в своих заботах.
Нанялся, что бы делать кирпичи в семнадцать лет, чтоб оплатить ученье. Стоять в трусах у огненной печи — всё это далеко не развлеченье. Платили за работу мне вдвойне, ведь я всегда пахал в ночную смену. Я брови опалил себе в огне, пока мой друг писал свою поэму.
Зарплату перестали выдавать. Была в стране тяжёлая година и акции решили отписать рабочим по цене за половину. Их отдавали за стакан вина. Рабочие на акции плевались. Была им зрелым истина видна и надо мною молодым смеялись. А я их словно марки собирал, пока другие самогон хлестали. Так я владельцем их завода стал. Рабочие меня не понимали. Лежал завод в руинах и долгах. Так в восемнадцать стал капиталистом. Я взял кредит на риск свой и на страх, но никогда я не был фаталистом. Наладил сбыт и выпуск кирпичей, с долгами рассчитался постепенно. С тех пор не знал ни дней я, ни ночей. В работе утонул самозабвенно.