– Ничего, – отвечу я вам, и это будет абсолютная правда.
Впрочем, совсем одну меня не оставили – буквально в паре шагов, прямо на траве, сидело существо, оказавшееся не менее упрямым, чем я: преобразившийся Лин выглядел слегка задумчивым и таким же равнодушным ко всему. Он, наконец, достиг того, к чему так долго стремился: вернул утерянное прошлое, получил свои прежние… ну, насколько я знаю, конечно… силы. Что-то потерял, разумеется; что-то, напротив, приобрел. Но при этом, к моему огромному облегчению, ничего не забыл. А выбрав свой, совершенно особенный путь… отказавшись от покровительства творцов этого мира… пойдя наперекор даже своему создателю, еще и довольно сильно изменился. Причем и внутренне, и внешне: со времени нашей последней встречи Лин вырос, заметно раздался в плечах, приобрел человеческую фигуру и красивое, слегка отрешенное лицо, почти не утратившее совершенных черт, которыми наделял своих айри Аллар. Причем в этом лице он странным образом сумел совместить кротость и решительность; свойственное ангелам смирение и присущее демонам упрямство. А еще, наряду с поразительной привлекательностью, было теперь в нем что-то неуловимо пугающее. Может быть, даже зловещее. Демоническое. И это делало его особенным, единственным в своем роде. И придавало странное обаяние, от которого было трудно отстраниться даже мне.
Что меня особенно порадовало, так это то, что Лин сумел сохранить свои великолепные крылья. Еще у него остался янтарный цвет глаз, в глубине которых нередко появлялись опасные багровые искорки; бархатистый голос, которым я давно восхищалась; и удивительная способность меняться, как ему заблагорассудится.
Правда, сейчас, когда я оказалась в пустоте и абсолютном безвременье, мне было совершенно все равно, как он выглядит. Белый или черный, крылатый или нет, человек или зверь… я странным образом знала, что мы стали другими. Ближе, чем кто бы то ни был. Роднее, чем кровные родственники. Хотя, наверное, после того, что случилось, этому не стоит удивляться. Ведь совсем недавно я была им, а он неожиданно согласился стать мной. И это обстоятельство не изменилось даже сейчас, когда мы сидели по отдельности, при этом оставаясь тесно связанными невидимой, но невероятно прочной нитью.
