За воротами послышался стук удаляющихся копыт. На второй связи хором в окне опочивальни была раскрыта занавеска. Зелёными огнями сверкали там всполохи от камней смарагдового ожерелья и гневные очи подклётной Государыни имения. Гайдук страсть, как заявился невовремя. Супруг гвоздил жаркие телеса колдуньи... оставалось пара мгновений до сладострастного разрыва молний в нутре и тут: шум, гам, катавасия.
Ворожея нашептала наглому гайдучине беспокойного путешествия. “Ходит рыжичек по лесу. Илею́, илею́. Ищет рыжичек... рыжее себя. Илею́, илею́. Кому песню поём — тому сбудется. Шепчем недругу крутой поворот — не минуется. Илею, илею. Невеста белая по улице идёт. Блины на блюде бледноликая несёт... Кому выпадет с икорочкой блинок... Приключится с тем буслаем — его вы́юшки своро́т. Упадёт за колею. Илею, илею...“
Ночь стояла светлая — на тёмно-фиалковом небе искрилась полная луна. Жеребец шёл рысью. Когда путник выскочил на Смоленский тракт, то ему померещилось, что за его спиной мелькнула поганая тень. Он дал шпор — конь перешёл на галоп. На крутом повороте гайдук не удержался в седле... и вылетел на хер в канаву... своротив шею. Жеребец сбежал на лужок: пощипать траву, отдохнуть от настырного седока... Тартыга лежал в пыли: голова набекрень, глаза вылупились, со рта язык вывалился...
Издох гайдук, отгайдучился своё...
Князья и Митрополит ждали кравчего до криков первых кочетов. Потом заговорщики не сдюжили — ушли почивать. Отдыхали до полудня. Как пробудились — дьячок доставил владыке записку от боярина Лихого. К этому времени князь Никита уже отъехал на Опричный двор. В келье сидели только Митрополит и Василий. Оба старика: злые, мятые, будто их скалками всю ночь колотили; головы трещали, как переспевшие харбузы. Владыка дочитал послание и швырнул бумагу на стол.
— Значица, Яков Данилович обещает быть в гости лишь к вечеру... А мы его тут... до утра ждали. Где гайдук твой, отец Милосельский?
— Не вернулся ещё. Троих засылать следовало.
— Отчего не заслал троицу?
— Торопились, суета...
— Оказия... А Яков Данилович больно дерзок стал время последнее, — владыка постучал пальцем по дубовому столу. — Не его на Трон садим... Никиту Васильевича.
— Не засылали б к нему убийц — не гоношился бы.
— Не наших рук дело! Забыли о том.
Глава Сыскного приказа вздохнул и отхлебнул из золочёного кубка тёплого вишнёвого взвара.
— А супруга Даниловича... говоришь — ведьма?
— Сказывают, — пожал плечами Милосельский-старший.
— Не нашептала ли она твоему гайдуку? Да не сердечный приворот, а от ворот поворот... да шеи своро́т, ась?
— Нашей ведьме... когда костёр разожжём, Святейший?
— Нашёл толковых разбойников?
— Есть одна банда...
— Благословляю тебя именем нашего Господа, отец Милосельский, потомок Великого Князя Рориха, — вещал владыка, троекратно осенив старого князя святым крестом, — на истребление ведьмы поганой.
Ведьме ктось сварганит... узкую петлю. Илею, илею, илею...
Карачун злой ведьме, убивание...
В подклётной палате Фёдора Калганова, как и в келье Симеонова монастыря, как и в хоромах кравчего, стояла такая же духота и подобные же дерзновенные помыслы тут рождались; как зарождалась новая жизнь в брюхе Лукерьи Звонкой, полюбовницы молодого князя.
— С меня семь потов сошло, Фёдор Иванович, пока со стремянными сотниками беседовал... грехи твои замаливал.
— Гостинчик то вручил?
Матвей Калганов ответил старшему брату кислой гримасой.
— Ну что ж, отпразднуем заключение союза со стрелецким войском, а, братья? — вопросил грядущий Царь и схватил жирными лапами кувшин с гишпанским вином.
— Рано вздумал гулять, Фёдор Иванович, — отрезал Матвей.
Фёдор Калганов цокнул языком в разочаровании, поставил кувшин обратно и уставился косым взором... чёрти пойми куда. Матвей Иванович встал со стула и дошёл до кабаньего рыла, вбитого в стену.
— Стремянные стрельцы усилили охрану Детинца. У покоев Государя — тройной караул ныне, в придачу к рындам. С чего это Куркин проявил такую заботу, ась?
Фёдор Иванович скривил рот, услыхав фамилию ненавистного ему боярина. А потом... обомлел. Ему пришла в голову одна затея...
— Матвей! Послушай меня!
Глава Посольского приказа развернул голову. В голосе грядущего самодержца послышалось одновременно: тревога, томление, надежда, решимость...
— Какая ныне случилась история? Опричное войско должно вскоре двинуться на подавление новгородского мятежа. Мы — со стремянными сотниками замирились. Служилых в Детинце — как грибов опосля дождя. Что сие означает, братья?
Матвей Калганов, скривив губы, покачал головой в понимании. Он догадался... А младший Еремей (он тоже сидел за столом, тихо, как мышь) уставился на старшего брата в недоумении.
— Лучшего случая для взятия Престола и не придумать! — заключил Фёдор Калганов. — Государь хворает, а до архангелов ещё... чёрти, когда доберётся. Живучий, как кошка рыжая. Милосельских затея подлая — на руку нам значица ныне! Верно глаголю я, брат Матвей?
— Фёдор Иванович, — заверещал Еремей, — одумайся! Государь — твой тесть!