— Устами добавку взял. Ишь, обдувальщик.
— Ладно, — облизнул губы кромешник, — и на том: спаси Бог.
Покамест Лукерья Звонкая торговалась у ворот Опричного двора, в келье Никиты Милосельского стоял напротив хозяина — глава Боярского Совета Романовский.
— Когда выступаешь в поход, Никита Васильевич?
— Сам решаю.
— Ерепенишься, князь?
— Я уже сказывал на Совете: мне стрелецкое войско необходимо в подмогу. К Новгороду варяги идут. Земгальские пушкари уже прибыли. Я не желаю губить своих бойцов, боярин!
— С осторожностью входи в новгородскую землю, не лезь в гущу, на рубеже с тверской землёй пошныряй. Надо бы показать смутьянам — мы следим за ними! На Новгород покамест не ходи... Мне ли учить тебя науке воинской, ась, княже?
— Вот и не учи меня, Михаил Фёдорович.
Романовский вытянул из недр кафтана пергамент и положил его на стол. Милосельский взял бумагу и прочитал заглавие:
— Дело о государевой измене...
— Ежели к завтрему не дашь указ на поход — такая же бумага у меня на столе лежит. Боярский Совет утвердит — начнём розыск.
— Ро-о-зыск, — скривился в презрительной усмешке князь. — Дела о государевой измене — Опричнины право, боярин Романовский.
— Сыщем и на тебя силушку.
“Сыщи, только не обосрись“, — подумал Милосельский.
Едва царёв конюший Романовский покинул келью главы Опричного войска, как в дверь постучали.
— Входи!
— Послание для тебя, Никита Васильевич, — протянул начальнику записку шустрый опричник.
Князь Милосельский пробежался глазами по строчкам, погрузился в раздумья, расчумырился; вытянул из кармана кафтана рябиновые бусы, поигрался камушками.
“Сердечные дела — завтра. Ныне — важнее событие. Кравчий будет к вечеру в Симеоновом монастыре... Надо бы бойцов душ двадцать взять за компанию. Возможно... зарестуем выпоротка... а потом и выпорем его подлую жопу. А там и до дыбы короткая тропка“.
Лукерья Звонкая вернулась в деревушку. Степанида сразу же насела на племянницу:
— Передала послание?
— Сделала. Пустое всё, тётенька. Чует сердечко — добра не будет.
— Не смей предаваться унынию, Лушка! Я свечу в церкве поставила. Господь с нами, бабонька.
— Не приедет. Ему Трон взять — важнее дело. Небось, окромя него хватает охотников до заветного места.
— Это их заботы... боярские. Мы своё веретено крутим, бабье. Бог не оставит нас, веруй.
— Прости, тётушка, что втянула тебя в эту историю. А веры боле нету во мне, отмолилася я, пустота в сердце...
Лукерья задрала голову и со злостью взглянула на синие эмпиреи, где ползли сейчас редкие белые облачка. Окаянный разноцвет-месяц...
— Господи, прости её, дуру беспутную. Прости и подмоги нам, бабам несчастным, — осенила титёхи крестным знамением Степанида.
“Ходит рыжичек да всё по лесу. Илею́, илею́. Ищет рыжичек... рыжее себя. Илею́, илею́. Кому песню поём — тому сбудется, упадёт за колею... Илею, илею, илею...“
Лихой уже скоморошил из себя: благого воителя, скользкую лисицу-шинору. Нынче требовалось примерить новую маску.
Кравчий принял решение: любомудрствовать сейчас ни к чему. Чем проще — тем краше. Наилучшее optio — худой, но хитроумный дворянин, которого втянули в опасную передрягу. Он лелеет мечту — стать первым вельможей в Боярском Совете при Никите Васильевиче, новом кесаре. Придворный боярин и оделся, как подобает — красный кафтан-охабень с отложным воротом.
За массивный дубовый стол села троица заговорщиков. Посредине — хозяин кельи в светло-сером византийском клобуке. По его левую руку — грядущий Государь. По правую руку — Василий Милосельский. Кравчий встал напротив, чистыми васильковыми очами глядя в глаза союзников, особенно в главные глаза... которые спрятались под строгим прищуром, под кустистыми седыми бровями.
— Про крестное целование помнишь? — спокойным голосом задал вопрос Митрополит.
— Непременно, Святейший.
— Тогда отвечай, боярин. Ты записку от нас как получил?
— Утром холопы подобрали. Кто-то через ворота закинул на двор.
— Кто-то? А самого княжьего гайдука... не видел?
— Нет.
Митрополит покивал клобуком, погрузившись в думы. Накачавшись головным убором, он продолжил допрос:
— Стремянные стрельцы наводнили Детинец. У покоев Государя — тройной караул к рындам в придачу. Известно тебе — почему случилось подобное приключение?
— Догадываюсь, владыка.
— Ну.
— Измена.
— Так, — усмехнулся Митрополит, — растолкуй дотошнее.
— Не иначе в ваших владениях соглядатаи калгановские имеются: Опричный двор, Сыскной приказ, Симеонов монастырь... У меня на кухне стольник Яков Чулков обитает, тёзка мой... незабвенный. Про него знаю наверняка: за денежку трудится на Матвея Калганова. Доносит Жеребцу: чего в моём хозяйстве любопытного происходит. А вы, князья, и ты сам, Митрополит Святейший, всех нюхачей калгановских сыскали?
Молчала вся троица, молчала... Потому как — нечего им ответить.
— Приказ об усиленной охране Детинца отдал Глеб Ростиславович Куркин. Его и пытайте.
— Что получается? Куркин — в сговоре с Калгановыми?