— Цыц, поросёнок, — жахнул кулаком по столу старший брат. — Не тебе вопрос задавал, дерзкая рожа! Почитай старших, сущеглупый червь. Не сразумел ещё до конца — в какую баталию мы вступили?
— А мето́ды то, брат, мето́ды, — запричитал младшенький.
— Скажи... Еремей Иванович, — заговорил вдруг с особым чувством внимания и уважения средний брат, отойдя от кабаньего рыла, — ты не допускаешь ли... гм, скажем так: подлая задумка лисиная на руку нашему Государю будет. Мучается старик. Спокойствие и спасение бы ему дать...
— А самого Государя запамятовали спросить: надо ли ему подобное спасение.
— Разумом рассуждать — Фёдор прав. Сердцу верить — прав Еремей, — развёл руками Матвей Калганов.
— Мозгой крути, Матвей Иванович! — наседал грядущий кесарь. — Нешто и тебе растолковывать мне: в какую баталию мы вступили! Мосты погорели — нету назад пути!
— Обдумаю ещё. К завтрему снова тут соберёмся. Бывайте...
Матвей Калганов думал-думал... мозгами крутил-вертел, терзался совестью, а сотник Силантьев попёр к цели со всей служилой лихостью. К вечеру он засел в кабак и стал дожидаться человечка. Стрелец, дабы не привлекать к своей личности излишнего внимания, вырядился каким-то поместным ратником: напялил на тело задрипанный тонкий тегиляй со стоячим воротом, а на голову нахлобучил шапку-колпак, как у посадского ремесленника. Затея оказалась дурная. Тегиляй привлекал к себе взоры посадских мужиков — одёжа непривычная ремесленным глазам. Однако — всё лучше, чем червлёным кафтаном светить в кабаке.
Андрон Силантьев дождался нужного ему человечка. За стол подсел тщедушный мущинка в засаленном кафтане, с лядащими глазами, при жидкой бородёнке на болезной худосочной мордяке.
— Угощайся бражкой, — сотник налил из кувшина в пустую кружку мутноватой воды.
— Благодарю тебя, Андрон Володимирович, — залебезил мущинка, — твоё здоровие, воин честной.
Собеседник осушил кружку, протёр жидкие волосёнки и уставился лядащими глазками на сотника.
— Скажи мне, шино́ра. Легко ли будя устроить секретную свиданию с бояриным... Матвеем Ивановичем, средним братцем достопочтенной калгановской фамилии?
— Куды хватил, лихой сотник! С самим главою Посольского приказа желаешь встречи. Моё местечко — скромное, да и вовсе не в Посольском тружусь я. А ты за ради кого стараешься, мил служилый?
— Не твоя забота, — Силантьев вынул с кармана золотой червонец и двинул кругляш к лядащему человечку. — Наладишь тропку — получишь ещё две монеты. Завтра — здесь же встречаемся, время прежнее.
— Добро, Андрон Володимирович.
Ряженый сотник долил остатки браги в свою кружку, залпом выпил, протёр пальцами длинный клин бороды, вернул посуду на стол, стрельнул по шиноре острым взором, встал с табурета и вышел прочь...
Скатертью дорога, сотник Силантьев Андрон. Ты тоже за-ради блага Отечества стараешься... И немного за калгановское золотишко, за новые высоты. Стремянной тысяцкий, например. Жалованья — в пять раз более чем у сотника. Хлопот — в пять раз меньше. А приглянёшься ежели Царю истовой службой — потомственное дворянство получится выбить...
Стяжание благ. Да здравствует бессовестное стяжание.
Кто осудит нашего сотника Силантьева? Тому в рожу смело плюйте. Такой фарисей сам первым побежит с ключами от города в стан врага. Уже торопится он, поспешает.
Новый Господин грядёт.
К закрытым воротам Опричного Двора подошла Лукерья Звонкая. На посту стоял моложавый опричник.
— Эй, тебе чегось, бабонька? — сердитым голосом окликнул гостью страж в чёрном кафтане, но быстро оттаял — гожая баба.
Мож выгорит чего, а! Чего эт она тут вышагивает, позыркивает...
— Любезный воин, Христом умоляю, передай цидулку для первого твоего начальника — Никиты Милосельского.
Лукерья протянула вперёд сложенную в трубочку бумагу.
— Никите Васильевичу? — почесал затылок страж. — Трудное будет задание.
— Христом прошу, — взмолилась крестьянка и протянула опричнику малую горсть серебра в левой ладони.
Страж покосился на монеты, на записку, а потом молвил:
— Прости, бабочка. Не выполню твою просьбу.
Лукерья вспыхнула лицом и злым голосом заговорила:
— Слушай и не шелохнись... воронёнок. Я — та самая полюбовница твоего начальника. И тебе не следует огорчать отказом любезную сердцу Никиты Васильевича бабу!
Отчаянная крестьянка прильнула гожим лицом к обомлевшему лику опричника и расцеловала его в уста страстным поцелуем. Страж малость охрянел от такого действа... но от губ сладкой красавицы не отстранился. Лукерья сама от него отлипла.
Жучок зарюхался в паутинку...
— Не передашь записку — я молвлю Никитушке, что ты меня в уста целовал прежарко. Али неправду скажу?
— Ах ты ведьма! — зарделся страж.
— Шевелись, ну! — повысила голос завда́лая гостья.
— Добро, — опричник забрал бумагу. — Серебра то накинь.
— Лови, — крестьянка швырнула гривну.
— Опля, — словил монету опричник. — Добавь монет, бабонька. Цена услуги такой — двугривенный.
— Кто цену назначает? — вопросила Лукерья, поднаторевшая в этих делах на Грачёвом рынке. — Сам определил?
— Добавь, — взмолился опричник, — хоть копеечку, хоть денгу.