— Куркин — шавка постельничего Поклонского. Небось — вдвоём на татар трудятся. Глебу есть за что постараться. Не согнул он хребет перед Фёдором Косорылым, была история, теперь выслуживается, место своё сохранить желает.
— И что теперь? — склонился чуть вперёд владыка. — Не сможешь пройти к царским покоям?
— При таком усиленном карауле — точно не выйдет. Постельничий, видимо, распорядился: мою личность не пускать к Государю.
— Так распорядился или... видимо?
— Намедни понёс Государю похлёбку, как кухарь состряпал. Совсем истосковался по своим обязанностям. Второй год не кормлю Государя. Стража не пустила меня. Рында молвил: наказ постельничего.
— Врёшь ты, Яков Данилович! — погрозил пальцем владыка. — Устав Двора хорошо мне известен. Когда Государь самолично трапезничает, то прислуживать ему могут лишь ты, кравчий, и главный постельничий. Поклонский живёт во Дворце и когда нет тебя — Игорь Андреевич на подмене. Ежели есть царёв кравчий в Детинце — только он может пищу носить Государю! И Поклонский не имеет права тебе указывать — у вас равные значимостью должности... по уставу царёва Двора!
— Всё, что сказал ты — святая правда, Святейший. Да токмо кроме закона писанного… есть в Детинце негласные правила. Поклонский меня на двадцать зим старше, он с рождения при Детинце. У него — главный вес при Дворе. Поклонский — царёва нянька. Как Государь захворал — он полную власть захватил у ног больного самодержца. Кого пускать, кого не пускать — всё самолично решает...
— Выходит: Игорь Поклонский знает про наше тайное предприятие? — спросил глава Опричнины, терзая пальцами русую бородку.
— То у него спросить следует, Никита Васильевич. Может статься, что и втёмную действует Игорь Андреевич. Упредили его Калгановы: не пускать меня в покои к Царю и шабаш.
— А ты сам, часом, — сверкнул голубыми очами первый опричник, — не на два дома стараешься, кравчий Лихой?
Такое спрашивать: малоумие, недальновидность. Ежели кравчий и старается на два дома — так он тебе и скажет, княже Никита. Впрочем, понаблюдать за васильковыми глазами худого временщика при ответе на сей вопрос — тоже любопытное занятие.
— Мне какой резонт... на братьев трудиться? Жеребец меня шибко не привечает — история давнишняя, личная. Да они прознали, видать, что я ныне с вами в одной упряжке! — взволновался Лихой. — На плаху меня сведут ежели Престол осилят! Мозгой нам надобно шевелить резво, дабы головы братьев запудрить!
— Чего предлагаешь, кравчий? — полюбопытствовал Митрополит. — К покоям Государя тебе попасть ныне — вот наша первая задача.
— Объегорим братские головы! Пришлите... письмишко им: дескать, винимся, каемся, клянёмся вам, достопочтенные Государи, в холопьей своей преданности и — тому подобное.
— Ну-ну, — усмехнулся в сомнении Митрополит.
— А перед вашей повинной цидулкой — отошлите Опричное войско на подавление новгородского мятежа. Докажете братьям свои слова не только бумагой, но и делом! Калгановы — выдохнут. Уверуют они, что без Опричного войска вы — котята слепые.
— Так и есть, Яков Данилович, — заговорил Василий Милосельский. — Без Опричного войска — котята мы. Нас всех перетопют.
— Стремянные сотники, Василий Юрьевич, ну! Вот наша защита. Как Опричное войско уйдёт на подавление бунта — там и дотошный караул братья снимут — верую. И тогда прорвусь я к Царю, способ сыщу.
— Ты лучше сейчас сыщи способ, — повысил голос владыка.
— Сейчас — нет никакой возможности, — развёл руки боярин Лихой. — Подозреваю совсем: дотошный караул — не за-ради моей ли одной личности утверждён Куркиным? Ну и на иной случай страхуются.
— Что сделаешь, — спросил Митрополит, — как червлёных кафтанов не будет у покоев? Каким макаром к постеле Государя пролезешь?
— Сыщу способ. Я дотошно ведаю развод караулов рынд. Улучу час — пролезу шино́рой. Но четыре караула, как сейчас, три пары червлёных кафтанов и одна пара рынд — перебор.
— Допустим — твоя правда, кравчий, — рассуждал глава Опричнины. — Только с чего ты уверен, Яков Данилович, что ежели уйдёт моё войско на подавление мятежа — Поклонский с Куркиным сразу усиленный караул от покоев Царя снимут, ась?
“Потому что ты — сущеглупый баран. Без мозгов... и без памяти“, — подумал Яков Лихой, но он настолько вошёл в раж, что бровью ни единой не дёрнул, перекатив в голове шальные мыслишки.
Покуда кравчего пытали расспросами заговорщики — в кабаке, как и день назад, сызнова сели два собеседника: сотник Силантьев, ряженый ратником-пугалом; и приказной человечек с лядащими глазёнками.
— Налей бражки то, Андрон Володимирович.
— Попервой скажи: вести есть добрые?
— Имеются, — захихикал шинора, потерев ладошки.