— Ещё свидимся, — зыркнул очами старшина Телегин.
— Бывай, востроносая галка, — усмехнулся сотник.
Опричники убрались с царского двора. Им пришлось вязать коней к коновязям торга Красивой площади. Чёрные вороны, злые после отлупа, заданного им стрельцами, освобождали места с особой разухабистостью. Они отвязывали верёвки других коней, жахали чужим скакунам по бокам. Освобождённые брели прочь. Опричники привязали собственных коней с горем пополам, прогнав других животных от коновязей. Они приставили пятерых стражей к коновязям (дабы сердечный народец не ответил им подобной же любезностью) и ушли обратно на двор Детинца.
Их начальник сидел на лавке Думной Палаты, облачённый в чёрный кафтан с золотистыми и малиновыми позументами. Единый из бояр, кому дозволялось присутствовать на заседаниях Собрания при оружии. К поясу князя Милосельского был привязан иноземный кинжал-квилон. Ручка его была сделана из чистого серебра. На концах крестовины искрились два малых диаманта. Ножны кинжала-квилона оказались усыпаны россыпью мелких драгоценных камней: малахиты, диаманты, ясписы.
Князь Никита Милосельский не ведал одной любопытной каверзы... Его враг, голова Посольского приказа боярин Матвей Калганов, схоронил под складками алого кушака ножны, а в них — турецкий ятаган.
Заседание Боярского Совета обещало жаркие мгновения...
Вельможи расселись прежним макаром: по правую руку от пустого Трона — калгановские волчата. По левую руку от Власти — стая князей. Настолько эта стайка оказалась малочисленной, жалкой, безвредной до жалости, до презрения, отвращеньица, омерзения... Кичливые княжики, крамольники негораздые. Погодите, злыдни, — рассуждал про себя глава Посольского приказа. — Я ещё забью старому князю в жопу эту цидулку якобы покаянную, а потом... сожрать её заставлю, в пополам с сыночком Никиткой. Нагромождение зловонючего кала, — бичевал вражью стайку недобрый ныне Матвей Иванович, — гады ничтожные, вы́мески.
“Татарское отродье, ворьё препоганое, грабастики, хмыстни, хваты, шалавы псоватые”, — поминал врагов добрыми словами молодой князь Милосельский. Боярин Гаврила Волынов погрозил кулаком окольничему Ивану Ташкову, припоминая тому былой борододёр. Ташков ощерил рот, испепеляя недруга гневным взором. У князя Василия Милосельского от этого оскала внутри ёкнуло. “Окаянная душа сей Ташков, будь он неладен. Престол заберём, — рассуждал глава Сыскного приказа, — в темницу его загоню и сгною там, нечестивца”.
В обстановке сердечного перводружья, всецелого и глубочайшего взаимопонимания, Боярский Совет, руководимый первым вельможей Михаилом Романовским, приступил к обсуждению самого важного ныне вопроса для Российского Царства: кому Великим Князем быть на Руси? Покойник оставил наследие: указ, который гласил, что при отсутствии у Государя отпрыска мужецкого корня, право избрания нового Властителя русской земли остаётся за Боярским Советом.
Многоопытный старикан, глыбина могучая, вельможа-утёс, Михаил Фёдорович Романовский... растерялся. Он не знал с какой речи начать обсуждение. Как вести ему подобное действо, какой установить порядок обсуждения, выдвижения, голосования, утверждения. Святейшего когда звать: благословить помазанника? На другой день или сегодня же? Таких прайчеденцов ещё не было в истории Русского Царства.
Новые веяния — удел храбрецов избранных. Первое дело воеводы — не трусить, вступить в сражение, а потом — разберёмся.
— Дозвольте, бояре, открыть заседание Совета по важному ноне для Отечества... вопросу, — заговорил Михаил Романовский, — избрание на царствование, гм, нового Государя. Покойный самодержец наследников по мужской линии, гм-м, не оставил. Закон вручает нам право, вельможи, самим... порешать сей вопрос.
Двое подьячих в малиновых кафтанах навострили перья, смочили кончики чернилами, приготовились вершить registrum кандидатов на царский Трон. Иван Ташков замолвил слово за главу Торгового приказа, достопочтенного боярина Фёдора Ивановича Калганова. Волынов князю Никите Васильевичу Милосельскому выказал уважение — поднял за него руку. Подьячий заскрипел пером: “Милосельский Н. В., князь”. Для отвода глаз калгановская стая провернула комедь: Белозерский поднял руку за боярина Дмитрия Вяземского. Неожиданно для вельмож, старик Михаил Романовский, глава государева Собрания, выдвинул кандидатом на Трон сына Фёдора, вечно хворого и недалёкого разумом молодца, постоянно пропускавшего заседания Боярского Совета из-за своих многочисленных болезней. Старик Батурлин поднял десницу за Андрея Толстова, знатного боярина, ещё одного прямого потомка князя Рориха. Более охотников до Всероссийского Престола не сыскалось.