Повзрослел Сенька Коптилин, заматерел лицом, а глазища прежние у него: телячьи, добрые, влажные. Группа стрельцов стояла неподалёку и с мрачными ликами наблюдала за братанием боярина с чёрным враном. Тут же стояли тесной стайкой молодые опричники, косились взорами на червлёные кафтаны стремянных солдат, супонились ликами... невольно трогали рукояти сабель, вонзённые в ножны.
— Сколько годов мы с тобой не виделись, Семён Авдеич?
— До-олго, Яков Данилович. Как ты в Детинец перебрался на службу, так и не виделись более.
— Забурел твой земляк Яшка, — притворно покачал головой Лихой, потом содрал шапку-тафью и вспахал пальцами русые волосы, — а башка у меня, зришь, Сенечка, прежняя. Ни единой проплешины!
— Но глаза поменялись твои, боярин, — подметил Коптилин. — Зело лучистые были ранее, переливались лесным ручьём. А нынче — водомёт они. Во-острые, злые, студёные.
— У лесного ручья водица студёная, Сенька.
— Именно, Яков Данилович. Той водицей пожары тушить — первое дело. Жара воцарилась, проклятая. Николина церква сгорела давеча...
Кравчий помрачнел лицом, припомнив полыхающую рудожёлтым огнём баньку, рыжевато-чёрные локоны, рвущиеся наружу...
— Я вдовец ныне, Сенька.
— Что случилось с твоей женой?
— Спалил ведьму.
— Чего-чего?
— Калинов мост перешёл.
— Куда путь держишь, Яков Данилович? — помолчав, спросил Семён Коптилин.
— По третьему шляху иду. Первая тропка — забвение. Другая дорога — погибель. На третий лад перекроил душу. Никто меня теперь не сможет остановить, Сенечка. Пойдём со мной? Рискни, друже. В облаках с тобой искупнёмся, с небесным светилом обнимемся! Темень-боязнь в колодезь запрячем, вериги сбросим, Семён Авдеевич.
— С солнцем брататься — обжечься можно, — задрал голову бывший дружок, сощурив вежды от ярких лучей, бивших в глаза.
— Ерунда, суебесие! — засуетился царёв кравчий. — Главное дело тут — самого себя одолеть! Гордыню прижучить, лень уничтожить, чрево не насыщать от пуза, золота не жалеть, блуд урезонить, гнев смирить, и не завидовать никому, слышишь?
— Честолю-юбие в тебе взволновалось, прелестями души играет, — усмехнулся опричный старшина Коптилин. — Как дьячок рассуждаешь, Яков Данилович. А самарийского греха в тебе нету, боярин? На масленую чучел не жгёшь?
— Только ведьму в огне спалил, как честно́й христиа́нин!
— Порешил её? — ахнул Коптилин. — Так ты не шутил?
— Рука не дрожала, Семён Авдеевич! Душа третьим ладом скроена, большие дела впереди ожидают. Опрокинем миропорядок... ру́бища да прочую ветошь старых устоев спалим, друже. Оденем одежды новейшие, лучины знаний зажжём в умах.
— Большие пожары задумал свершить ты, Яков Данилович. Аз есмь — старшина Опричного войска, тушитель страстей, верный пёс Государя. Смиритель я, а не раздуватель огни́ща.
— Государь умер, — со знанием дела ответил Лихой.
— Ныне нового изберут, будь покоен.
— Семён, Иисусом Христом умоляю. Ноне могут страшные события случиться. Сымай одёжу чёрную, дам другую тебе. Переоблачайся живо и иди хорониться в Детинец. Стрелец в мою горенку проводит, у царёвой кухни. Не желаешь со мной ходить по третьему шляху, так хотя бы голову сбереги! Не могу тебе всего рассказать, догадайся сам, Семён Авдеевич, ну же!
— Зачем гонишь меня, Яков Данилович?
— Не гоню. Спасти желаю.
— Спаситель есть у меня, — похлопал себя по груди Коптилин.
— Терять тебя не желаю, Сенька... Дорожу памятью о наших младых годах и былой дружбе. Мож воскресим её, ась, опричник?
— Возгордился ты, Яков Данилович. То спасителем желаешь стать, то воскресителем.
— Не по Сеньке шапка? — схохмил царёв кравчий.
— Именно так, — хохотнул Коптилин.
— Гибели не боишься, значит?
— Двум смертям не быва-ать, боярин — вздохнул опричник. — Лёшку Вратынского помнишь?
— Как позабыть. На моих глазах сгинул.
— Как провожал его; ты вперёд уже ускакал на вороном; Алексей со мной именно так распрощался: двум смертям не бывать, молвил. Вдарил шпор коню и помчался тебя нагонять. Только не нагнал он тебя...
— Простился такими словами и сгинул.
— А тебя и ныне не нагонишь, гляжу. Больно шустёр ты, боярин.
— Яков Данилович, пора идти! — крикнул стремянной сотник Жохов, поторапливая разболтавшегося союзника.
Лихой обернулся на выкрик и качнул головой — скоро.
— Ты с ними? — полюбопытствовал Коптилин. — Кого стремянные стрельцы на Трон посадить желают?
— Уходи, Семён, убегай!
— Не сопливый отрок я ныне, — молвил опричник, — от опасностей бегать. Давно мы с тобой не виделись, Яков Данилович. Не один ты душой возмужал, нравом окреп, ду-ухом заматерел. Только аз есемь коварными прелестями не соблазнился, боярин. Жаркое светило не желаю в объятия заключить, имею страх божеский.
— Молодцом, Сенечка.
— Аз есемь присягал князю Никите Васильевичу Милосельскому, как Государю. Теперь нету пути назад. Прости меня, Яков Данилович.
— Сенька, прости и ты меня, что тогда тебя одного... в лесу бросил. Прельстился, каюсь, презабавными огоньками, как неразумный мотылёк упорхнул на игрище. Позабыл обо всём на свете.