Фёдор Калганов, Никита Милосельский, Димитрий Вяземской, сын первого вельможи Федька Романовский, Андрей Толстов. Великолепная пятёрка, благородный за благородным, лучшие из достойных... За пустым Троном на тёмно-ореховой стене разместилось огромное полотнище с ликом Спасителя и с полыхающей у неё рудожёлтым огоньком лампадой. Золочёные подсвечники с длинными и толстыми свечами, вонзёнными в подставки, света не источали. Липневая жара, зной, томление, ожидание. Солнечные лучи, как вражьи нюхачи, скользили внутрь помещения, даря щедрый свет Думной Палате. Боярин Андрей Белозерский единственный из вельмож кто сидел на лавке при высокой горлатной шапке на знатной башке. Остальные мужи накрыли головы тафьями. Белозерский страдал, мучился, истекал по́том, рискуя в очередной раз испоганить пол Думной Палаты вонючей кашицей, но сдаваться упрямец не желал. На заседании государева Собрания по чести сидеть только при горлатной шапке, иначе — позор. Старина требует жертв. Лучше будет изблеваться чем опозорить голову подлой тафьёй, — рассуждал поборник традиций, боярин Андрей Белозерский, — да и сидеть тут недолго нам. Делов то: почесали языками, погрели уши, десницы вскинули. И благослови Святейший Митрополит на славное царствование нового Государя — Фёдора Ивановича...
Михаил Романовский откашлялся в кулак. Пора переходить к этим, как его, прениям. Глупость какая, — рассуждал глава Собрания, — по чести судить, по старине и всем славным устоям, так Боярский Совет — это вам не новгородское вече, не горлодёр окаянный, не место для споров. Царь повелел — бояре поделились соображениями — Властитель порешил — порядок. А сейчас придётся драть глотки. Возможно, сызнова начнут друг дружке щипать бороды. У входных дверей замерли в карауле двое рынд в белоснежных кафтанах, как ангелы-охранители.
“Авось справимся...” — перекрестился Михаил Романовский.
С лавки поднялся окольничий Иван Артемьевич Ташков. Мучитель своих холопов, как неумелый гусляр, завёл заунывную песнь, воздающую хвалу славному сыну отца, вседостойному Фёдору Ивановичу Калганову...
Кому доведётся ладьёй государевой править, а иным: безобразить, бесчинствовать, грабить...
На торг Красивой площади хлынул поток посадского люда... Чёрная толпа заполонила ряды, бесилась, лютовала, сотрясала воздух кольями и рогатинами, громко горланила. Начался открытый грабёж лавок. Купцы, мигом сообразив, что тут надо спасать не товар, а животы, с резвостью поспешили убраться прочь. Куда-то запропастились ярыги и государевы стражники, растворились блюстители порядка, попрятались по щелям, как сверчки, напуганные надвигающимся валом чёрного гнева.
Бойкий малый в синем зипуне метался между рядами и вопил:
— Православные! Чего творите? Почто лавки грабите? Не за тем мы сюда пришли! К Детинцу спешить надобно!
Мимо него шли ремесленники. Один из них тащил в руках большую посуду, доверху набитую тёплыми пирожками. Высокий мужик вонзил в рот бойкого малого сочный пря́женец. Раздался гогот.
— Пожри пирожка, чумная башка!
Человечек князей Милосельских откусил угощение, а потом побёг к податной лавке. Там разбушевавшееся сонмище черни прижало к стенке перепуганного ярыжку. Нашёлся-таки на торге единый блюститель, да и тот, видимо, всего лишь не успел удрать прочь от окаянного места. Один из посадских мужиков, явно хмельной, рвался прикончить несчастного ярыжку, держа в руке востро заточенный кол. Товарищи еле оттянули его от государева человека.
— Оставь, поколотили и ладно. Зачем до смерти вбивать?
— Брось лютовать, Николаша! Не дури, не дури!
— Пусти, п-пусти, черти! Забью г-гада!
Пинками под зад ремесленники спровадили ярыгу прочь, покуда его в самом деле не зашиб до смерти чумной безобразник.
— Православныя-я-я-я-я! — заголосил бойкий малый столь громко, что сорвался на сип. — Бросайте ярундой маяться! Идём разом к царскому Детинцу, стучите в ворота! Пора звать к ответу убийц и мздоимцев!
Сонмище взбунтовавшихся посадских людей, руководимое юрким парнишкой, хлынуло к белым стенам Дворца, потекло клокочущей пеной к высоким раздвижным воротам...
На дворе Детинца встретились давние приятели: бывший воитель Опричного войска Яков Лихой и нынешний опричный старшина Семён Коптилин. Два бывших дружка, два земели, два воложанских дворянина. Приятели крепко обнялись, потом отпрянули друг от дружки, при этом не расцепляя рук.
— Сенечка, дорогой. Рад тебя лицезреть.
— Сколько зим, Яков Данилович...
Приятели будто помолодели на дюжину годков. Прошлое восстание новгородцев, общий друг Лёшка Вратынский, погибший от сабли дюжего мятежника. Ночёвка у стен святой обители, костры, бессонница, белесая северная ночка. Потом ещё одна ночь, волшебная, та самая, на Ивана Купалу, совместное путешествие по тёмному лесу, диамантовый месяц на небесах, звезда-комида...