— Третье, — сверкнул очами владыка. — Соберись ты с духом, князь Милосельский. Наш ворог, Матвей Иванович, разумом крепкий боярин. За просто так его от Трона не отодвинешь.
Митрополит прорисовал третью черту.
— Святейший, — задумался Василий Юрьевич, — я про Яшку Лихого кумекаю всё...
— Сей дворянин — тоже не прост собой. Шахматёр любомудрый он. Карася подцепим на иной крючок. Как малиновый червь свершит наше предприятие — тотчас зарестуешь кравчего. На завтра к вечеру ко мне подъезжай, Василий Юрьевич, подробно обсудим. Ныне молви только: среди сыскных дьяков твоих найдётся такой — кто не затрусит царёву любимцу учинить розыск?
— Именно дьяк нужен, али всё же — подьячий?
— Кравчий при розыске будет — боярин Лихой. Подьячие тут — не по чину. Дьяк нужен: языкатый, не королобый, да не робкого десятка. А то задрожит какой фофа́н, как любимца Царя узрит — дело порушит...
— Сыщу, владыка. Кесарь — при смерти, все любимцы — на излёте. Есть один дьяк бредкий — Макарий Палёный. Потолкую с ним...
— Хозяйственный... или натуральный сыскарь?
— Натуральный, по сыскным делам.
— Старик?
— Не парень.
— Подмена будет ему? — сверкнул очами Святейший.
— Сыщем, — сглотнул слюну князь. — На то мы и Сыскной приказ.
— Ну и хвала Господу, Василий Юрьевич. А сейчас: хлебни винца, князь, смочи глотку. А то издёргался весь.
Милосельский схватил кубок и залпом осушил его.
— Владыка, — произнёс Василий, вернув кубок на стол, — я про Яшку Лихого желаю узнать. Какой у него загляд... ежели наше дело осилим?
— А ты не сразумел ещё, княже?
Милосельский провёл большим пальцем левой руки себе по шее... и в ожидании ответа уставился на Митрополита Всероссийского.
— Оно самое, Василий Юрьевич. То не грех, что дело... богоугодное. Ради блага Отчизны... творимое. Воистину, княже. Воистину.
На Опричном Дворе верхом на конях сидел наизготове отряд в два десятка опричников. Рядом с ними имелась колымага с крытым ве́рхом при дядьке-вознице. Во главе отряда гарцевал на гнедом жеребце первый ворон — молодой князь Никита Милосельский. Глава Опричнины выглядел оторвиголовой, удальцом: ястребиный взор, чёрный кафтан с золотистыми и малиновыми позументами; на голове: шапка мурмолка с соболиным околышем и синей тульёй, закинутой назад.
Ворота Двора раскрылись и к отряду лихо подлетел разведчик на воронке.
— У себя в имении — можно брать.
— Гойда! — гаркнул князь Никита и всадил жеребцу шпор.
Отряд чёрным полчищем вылетел через ворота Опричного Двора на узкую улочку. Замыкала эту процессию колымага с крытым верхом, управляемая возницей. Стольградский народ в страхе шарахался прочь от вороной стаи, поднимающей за собой столпы пыли. Вот с дороги не успела сойти неловкая баба с корзиной в руке. Один из опричников сшиб трупёрду своим конём, и бабочка вверх тормашками улетела в сторону, визжа на всю округу. Юбка несчастной задралась кверху, обнажились толстые ноги, а из корзины посыпались на землю светло-жёлтые головки репы.
— Геть, геть!
— Прочь, сволота посадская!
— Гойда, гойда!
— Гойда-а-а!
Крепка память народная. Государь Мучитель более трёх десятков лет, как сгинул, а его детище жило, клокотало.
Михайла Сидякин скверно спал эту ноченьку, будто чувствовал, что грядёт недоброе. Глава Аптекарского приказа хладнокровно выслушал речь князя Никиты и в чём был одет (литовский кафтан-йокула) — в том и уселся в колымагу. Когда вороны ускакали прочь, дворовые бабы, первым делом, вой затянули: беда, хозяина сволокли на розыск. А холоп Лука Бычков уже седлал жеребца пегой масти: лететь к барской дочери Марфе Михайловне, за Данилову слободу...
К вечеру в родное имение прибыл царёв кравчий Яков Лихой в сопровождении холопа Батыршина. Хозяин спрыгнул с коня и поспешил к хоромам.
— Касьяныч, где хозяйка? — крикнул Лихой тиуну́, что топал к нему навстречу.
— В подклёте, Яков Данилович.
Боярин рванул к подвальным владениям, но из дверей подклёта уже вышла Марфа Михайловна и рукой поманила супруга следовать за собой. Муж и жена остановились у плетённой изгороди, аккурат у того места, где семь лет назад стольник Яков Лихой крушил саблей ни в чём неповинный плетень.
— Беда. Милосельские козни плетут: зарестовали родителя.
— Мож... извет кто состряпал?
— Нет, муж. Это их — лисиные пакости. Доноса не было.
— Откуда тебе известно?
— Да уж известно. Не ведаю только: чего же им надобно, чего они добиваются, морды лукавые...
— Авось обойдётся всё, милая.
— Авось да небось: так с два года тому назад боярину Копытину и срубили голову на Лобовом круге…
— За Копытиным имелась вина. Он литовцам продался.
— Откуда ведаешь? Али золото литовское ему лично в руки давал?
— Розыск показал.
— Розыск! — сверкнула зелёными очами Марфа Михайловна. — А ежели Копытин со страху перепужался и оговорил себя, как на Дворе их треклятом оказался?
— Домыслы всё. Душа моя, успокойся.
— Яков Данилович, кречет мой. Назавтра ходи к Царю, упади в ноги за моего родителя, умоляю тебя.
Боярин потерзал пальцами клинышек бородки.