В темнице происходил допрос Якова Лихого. Боярин сидел в синей рубахе на лавке у стены с повязанными за спиной руками. Эх. Посредине просторного помещения стоял столик, на котором покоились стопкой листы бумаг, чернильница, писа́ло с держателем. Да-а. Через маленькое оконце в темницу струился поток дневного света, но на столе всё равно стоял подсвечник с тремя стволами. На нём тлели огоньками восковые свечи, основательнее озаряя пространство неуютного обиталища.
В дальнем углу темницы имелось устройство с во́ротом. Прямо над этим механизмом свисала с потолка крепкая бечёва...
Пытошная... разъерети раскукоженную хоругвь, сирый Израиль...
На табурете сидел дьяк Сыскного приказа в тёмно-синем кафтане. Его лядащая физиономия с бегающими глазёнками, лощёными щеками и ехидной улыбочкой на устах не предвещала царёву кравчему доброго розыска. Если бы кто предположил, что подьячий Дворцового приказа по имени Тимофейка и сей дознаватель — родные братушки... то такой человек бы... оказался неправым. Эти служивые мужи даже не ведали о существовании друг друга. Зато каждого из них доподлинно знал князь Василий Юрьевич Милосельский. Воистину так.
— Имя мне — Макарий Евграфович Палёный. Аз есемь здеся — дьяк Сыскного приказу. Говорить с тобой я желаю, боярин, душа моя.
— Чего надобно, дьяк?
— Благодари Бога, Яков Данилович, что твоим делом занимается Сыскной приказ, а не Опричнина. У них бы ты давно за рёбрышки висел на крюках, хе-хе. А пока по твоей личности — подозрение в попытке отравления Царского Двора.
— Благодарен премного за столь уважительное подозрение.
— Не язви, боярин, душенька. Сказывай: нарочно отравы подсыпал в уху али не доглядел за лиходеем каким?
— Нет моей вины, дьяк.
— Чем докажешь слова, кравчий?
— Ты кто таков, репей, чтобы я, придворный боярин, тебе чего-то доказывал, ась?
— Охо-хо, — ухмыльнулся дьяк. — Не ершись, боярин. Давай вместе с тобой покумекаем. К царскому столу стольники подали ушицу. Знатные бояре и сама мать-Царица вкусили сие блюдо, так? После: они толпой побежали до горшков. Прости меня, Господи.
Сыскной дьяк осенил себя знамением и продолжил:
— По Уставу Царёва Двора: кравчий обязан кажное блюдо лично вкушать перед подачей к столу, так?
Яков Лихой дрогнул духом. Сыскной репей был прав…
Дьяк схватил со стола стопку пергаментов.
— Тут есемь: показания стольников... и ку́харей. Они подтвердили наши подозрения: царёв кравчий Лихой уху не спробовал перед подачей к столу. Стольник Чулков, тёзка твой, доложил: Яков Данилович четыре месяца, как пренебрегает этой священной обязанностью.
Макарий воздел указательный палец левой руки вве-е-ерх, когда произнёс — “четыре месяца”. Затем дьяк швырнул стопку бумаг обратно на стол и продолжил допрос:
— Ты вчерась животинушкой не страдал, кравчий?
— Не страдал.
— А чего это ты, придворный боярин, — дознаватель понизил голос и склонился чуть вперёд, — уху не стал пробовать, ась? Ты у нас кравчий али баба хозяйственная?
— Рот подшей, гнида. Природного дворянина — бабой прозвал!
— Угум, толечко лаешься, а по делу — ни пса не молвишь.
Палёный встал с места, хрустнул пальцами и виновато улыбнулся.
— Ну, Яков Данилович, не взыщи. Видит Бог, не хотел я того, но… вынуждаешь.
“Про что он? Меня, боярина, царёва любимца — пытать?!”
— Амосов!
В пытошное помещение, согнув широченный хребет, вошёл дюжий ярыжка в тёмно-синем кафтане и прикрыл за собой дверцу.
В пытошное помещение, согнув широченный хребет, вошёл дюжий ярыжка в тёмно-синем кафтане и прикрыл за собой дверцу.
— Действуй, детина. С Богом.
Случилось то, чего так страшился придворный боярин: дюжий ярыга без церемоний поволок кравчего в угол темницы к специальному устройству. Бывший воин Опричного войска пытался сопротивляться, но с повязанными за спиной руками это выглядело несколько смешно.
Ярыга споро перевязал кисти арестанта узлом бечёвы, свисающей с потолка жирной змеюкой. Потом служивый резко крутанул ворот, и природный дворянин воспарил ввысь, подрагивая ногами и капканом сжав зубы от резкой боли в суставах.
— Архангел Михаил, будьте любезны! — ухмыльнулся дьяк.
— М-м-м… э-э-у-м-м-м...
— Тяни его, тяни.
Боль усилилась, но бывший воитель Опричного войска не желал сдаваться. Лихой скорее был готов расколоть зубы в мелкие крошки, чем порадовать мучителя криком. Однако каждому терпению есть предел. Вот и придворный боярин не сдюжил пытки и, наконец, истошно заорал от резкой боли в суставах.
— Запел кочетом, Яков Данилович! — захлопал в ладоши коварный дьяк. — Сие еси — первое блюдо, кравчий. Для прогреву желудка. Вскоре подам второе, с подливицей. Посмотрим, как там закудахтешь.
Дворянин прекратил стонать, собрал внутри себя последние силы и выкрикнул дьяку заветный спасительный довод:
— Али не ведаешь ты, псина сыскная, что я в любимцах у Государя! Доберусь до Отца — слово. А потом вам... кишки на шее стяну!
Ярыга Амосов бросил косой взор на дьяка — незадача... Макарий Палёный звонко хлопнул в ладоши.
— Будет ему пристрастия, опускай.