— Сделаю разумеется. Одного тревожусь: постельничий к нему не подпустит — Государю совсем худо. Как бы не околел на днях...
Марфа Михайловна, царица сетей, дочь своего отца, накинула на мужа мягкую зеленоватую повитель, затянула узелок...
— Прорвись, Яков, заклинаю тебя: прорвись к нему. Ты — любимец его, он примет тебя.
— Да уж, Марфа любезная. Молвила ты: по мою душу беда у порога стоит, а она, злодейка, заявилась к тестю Михайле Борисовичу.
— Сам ухо вострым держи во Дворце, не зевай там. Арест отца и на тебя тенью падает...
На следующий день боярину Лихому невероятно свезло. Когда он подходил к Царской Палате — у входа не оказалось дворцовой стражи. Постельничий Игорь Поклонский услал стрельцов-рынд прочь — каприз хворого кесаря. Неподалёку от дверей топтался подьячий в малиновом кафтане.
— Бориска, ходи сюда.
Подьячий подошёл к кравчему и с удивлением уставился на наряд боярина. Красный кафтан-охабень с отложным воротом — это Бог с ним, одёжа привычная. Но за алым поясом вельможи торчали ножны, а в них — покоился кинжал.
— Кто в Палате?
— Поклонский Игорь Андреевич.
— Да уж... кто же ещё. Сюда его кличь — срочное дело.
— Боязно, Яков Данилович. Не по Уставу Двора сие де...
Подьячий смолк: кравчий вытянул из ножен кинжал и погрозил ему оружием.
— Кличь его, живо.
Подьячий струхнул и нырнул в Палату. Яков Лихой вернул кинжал в ножны. Из помещения вышел постельничий Поклонский в потёртом меркло-синем кафтане-кунту́ше. Следом выполз смущённый Бориска.
— Игорь Андреевич, я к Государю.
— Не вздумай! — постельничий словно Христос прильнул телом к дверям. — Яков Данилович, что ты! Ноне совсем худо ему.
— Игорь Андреевич, мне надо. Шибко надо. Мой тесть заарестован. Дай дорогу.
— Да не стоит к нему ноне суваться, поверь старику, Яков. Хворый он, зело в дурном настроении!
— Пусти, — кравчий снова вытянул кинжал из ножен, но в этот раз он погрозил оружием постельничему.
— Бориска! — прошелестел тихим от ужаса голоском Поклонский. — Возвертай сюда стражу, живее!
Малиновый подьячий убежал прочь. Яков Лихой резким рывком отшвырнул старичка от дверей, а потом протянул ему кинжал в руки:
— Держи, Игорь Андреевич. Только не потеряй, Христом умоляю.
Ошарашенный постельничий принял в руки оружие и Лихой вошёл в Царскую Палату, прикрыв за собой двери.
Государь сидел на лавке, опустив худющие ноги в лохань с тёплой водой. Помазанник выглядел совсем по-домашнему: в исподнем белье, лоб обвязан белой материей, жидкая бородёнка всклокочена.
— Яшка… ты что ли? Чего надо? — промямлил Царь.
Кравчий подошёл к самодержцу и бухнулся перед ним на колени.
— Отец родный, беда. Тестя Сидякина невесть с чего заарестовали опричники. Что за бесчестье, кормилец! Защити Михайлу Борисовича от несправедливости, Христом Богом прошу!
— Слыхал. Розыск покажет — есть ли вина Сидякина. Только и скажу тебе. А теперь: ступай вон, Яшка. Худо мне. Голова трещит... смерть моя на пороге.
— Не прогоняй, Великий Государь! Кто опричь тебя... защиту мне даст, худородному? Спаси тестя, отец родный.
— Невиновен — оправдается. Постельничий передал мою волю: пристрастия к Михайле не применять. Ежели извет: Милосельским — по шее, Сидякину — золота. Платить Василий Юрьевич будет. Он и в ногах поваляется перед Михайлой вместе с Никиткой-щенком...
“А если помрёшь, Государюшка, покуда розыск вершат!” — боярин сверкнул в отчаянии васильковыми глазищами, но озвучить предерзкие мысли, разумеется, не осмелился.
— Ступай прочь, Яшка. Не гневи меня. Вишь — мучаюсь...
— Дозволь мне слово сказать в оправдание тестя, великий Царь.
Подбородок самодержца пошёл ходуном.
— Ты чумной ныне... али как? Ухи протри, вошь поганая! Убирайся прочь, Яшка. Не то стрельцов кликну, чтобы остудили твое дерзкое рыло. Поди вон отсель, сатана!
Государь сорвал с головы белую повязку и швырнул ею прямиком в красивый лик худородного боярина Лихого.
— А не потому ли ты, пёс синеглазый, за тестя свово убиваешься, что есть вина за ним, а?
— Прости, Государь.
Боярин схватил белую повязку, встал с колен и поспешил убраться прочь из Палаты. “Растревожил хворого кесаря, баляба я. Пристал, как репей. Помрёт от волнения, князья мигом оттяпают голову тестю, руки будут развязаны…”
У входа в Царскую Палату стояли четверо мужей: постельничий Поклонский, подьячий Бориска, по краям дверей — пара стрельцов-рынд в белоснежных кафтанах.
Боярин Лихой протянул Поклонскому белую материю.
— Обмен, Игорь Андреевич.
Постельничий вернул кравчему кинжал. Лихой бросил взгляд на посольские топорики в руках рынд и вонзил оружие в ножны. Один из стражей с неудовольствием покосился на рукоять кинжала. Хоть бы и царёв любимец — а вольность излишняя у Царской Палаты.
— Прости меня, Игорь Андреевич. Тесть зарестован — в беде я.
— Я ведь упреждал, Яков Данилович, голубь. Шибко хворает ноне — не в духе. Да ты не тревожься лишнего. Государь повелел пристрастия не применять к Михайле, только словом розыск вести. Извет ежели — князья по шее получат. Умейте читать бумаги, бобыни знатные.
— Есть подозрение — доноса не было. Зарест тестя — козни князей.