Амосов слишком поспешно крутанул ворот, и арестант пребольно бухнулся ногами на каменный пол, а потом рухнул ниц телом...
Телесные боли — ерундятина, шелуха. Когда душа взвоет — край...
К вечеру боярыня Лихая заперлась в тесной каморе и велела тиу́ну Авдею Касьяновичу встать у входа на страже и никого не пускать в подвальное хозяйство. К подклёту подошла дворовая баба Аграфена — зело дородная титёшница. Холопка тащила в руках кадушку с огурцами.
— Авдей Касьянович, пусти мя. Вишь — огурчики.
— Не можно, Аграфена. Иди погуляй покудова, — осветил кадушку свечой в руке тиун.
— Касьяныч, смилуйся. Взад мне её тащить?
— Обогни хоромы, кулёма. Мало тебе погребцов будет? А сюда – не можно… покамест.
— Да с чего ты псом встал тута?
— Там хозяйка...
Титёшница поставила кадушку на землю.
— Ой ли, захворал ктось?
— С хозяином беда...
— А чегой с им сталося, соколом нашим?
— Аки птенчика в кле́тице заперли...
Тиун с раздражением посмотрел на громадные титьки холопки. Её расспросы порядком поднадоели ему.
— А барыня… Ой, Касьяныч. Хозяйка шепчет тама? — сама перешла на шёпот Аграфена.
— Не твоё дело, расщеколда ты…
— Ой-ой-ой, грех ить… Ась, Касьяныч?
От упыриха, а... Ш-шаболда. Грех — это твои сисюны расвисячие...
— Егда твоему сынку Ванюшке живот скрутило — не грех был, так? Аще с хозяином лихо приключилось — тада грех. Ох ты и мараку́ша.
— Твоя правда, Авдей Касьянович... — стыдливо опустила глаза к земле Аграфена.
— Ступай ты отсель.
Титёшница схватила кадушку и потопала прочь.
Тиун удостоверился, что назойливая баба скрылась из виду, потом он переложил тлеющую свечу в левую руку и три раза осенил личность святым знамением. Касьяныч недавно, любопытства за-ради, бесшумно спустился в подклёт, угу, и по коридору прошёл к дальней каморе, где заперлась боярыня... Тиун своими очами разглядел такую картину: из щелей плотно прикрытой дверцы пробивалось зеленоватое свечение, в каморе будто полыхали смарагдовые огоньки. Цветом они: точь-в-точь, как серьги в ушах боярыни, как её перстень на пальце, как камушки её ожерелия. И запах болотный: мокрой древесиной тянет, прелой травой.
Разговоры, заговоры, сговоры...
“Пойду в лесок — не заблужуся. Пойду на суд — не засужуся. Пойду летать — долечу. Огонёчки-дружочки. Один, два, три, четыре, пять. Айда летать! Воспарите, воспарите. Выздоровление несите. Пусть они передо мной торчат: заседатели, свидетели, правители. Свидетели — овцы, а я перед ними — серый волчара. Пол — молчать. Ша! Потолок — молчать. Ша! Балка-ма́тица — перемалчивайся! Ша! Ни хитрейшему мудрецу, ни глупейшему глупцу не перекумекать меня, не обьегорить. Кто мне горе сделает — тому рогатину в горло. Кто на меня лихо затевает — тому нож в грудину. На! Рогатиной деру, ножом колю, сомкну замком, прищёлкну языком. Ключи — в море-окиян. Кто ключи со дна достанет — тот меня мудрее станет. Полетели, полетели, свиристели, свиристели...”
Боярина Лихого перевели в другую темницу: небольшое тесное помещение с каменными полами и стенами, с маленьким оконцем у потолка, с табуретом и столиком. Сам арестант лежал сейчас на лавке. Боярину вернули его верхнюю одежду: красный кафтан-охабень и алый кушак. Без них на дощатой лавке лежать было бы совсем тяжко. Яков Лихой из кафтана сделал постель, а кушак свернул калачиком — вышла славная подушка. Потревоженные суставы стенали зудящей болью. Но бывший боец Опричного войска сразумел: два-три дня и страдания кончатся. Пытка оказалась слишком кратковременной. Мучали скорее для острастки. На ве́черю сыскной страж притащил славную пищу: курятина с пшённой кашей, ломоть ржаного хлеба, гороховую похлёбку, вкусный травяной взвар. Ярыги будто замаливали грехи перед царёвым любимцем. Арестант три раза за вечер требовал воды — страж тотчас тянул ему кружку со свежей ключевой водой сквозь крохотное оконце двери. Выйти по нужде — сразу выпускали. В соседней каморе всегда стоял чистый горшок.
“Из полымя в студёную воду меня окунаете, кузнецы преподлые…” Яков Данилович стал припоминать недавние события: гвалт на кухне, котёнок, стольник Новожилов. “Какой-то тать подкинул в уху зелья — не иначе. Чего-то ещё было, припоминай...” Боярина осенило: “Малиновый кафтан мелькнул на царёвой кухне во время той кутерьмы! Дворцовый подьячий свершил подлость — явно! У Куркина... завелась в хозяйстве лукавая крыса. А может... сам Глебушка затеял супротив меня гадость?” Нет, что-то тут никак не сходилось. Глеб Ростиславович Куркин, единый вельможа из всего боярского племени, с кем у кравчего Лихого имелись добрые отношения.
“Какой резонт ему делать мне гадость? Государь при смерти, суета за Трон зачинается. А мож… есть выгода Глебушке подличать. Влился в чью-либо стаю… замышляют чего-то…”