Разбойник продолжил путь... Седобородый крестьянин вдруг резво встал на ноги, покачал станом из стороны в сторону, выхватил из ножен кривую персидскую саблю и дерзко попёр в нападение. Вор растерялся и отпрянул назад, ослеплённый искрами от смарагдовых камушков на концах крестовины сабли-шамшира. Бывший боец Опричного войска шагнул вправо, влево, присел на колено, с беглостью вспышки молнии махнул клином. Отсечённая голова вора водомётом брызнула кровью и вместе с телом упала наземь. Вечная память тебе, ворюга Чеменька...
Митрий Батыршин выскочил из-за оврага с саблей в руке. Между холопом и дюжим злодеем пошла рубка. Коренастый бесермен-татарин попятился назад и переложил саблю в левую руку, смотря на ряженого.
— Держись, Митрий! — заорал барин.
Татарин вытянул из ножен кинжал, сделал два ложных движения и на третий раз метнул оружие. Бывший боец Опричного войска Лихой без труда увернулся от острия кинжала.
— У-у, шайтан!
— Айда инде! — гаркнул боярин.
Между царёвым кравчим и татарином также пошла сеча саблями. Яков Лихой оценил ловкость бесермена — достойный противник. Четыре месяца миновало, как впавший в кручину барин забросил упражнения по сабельной рубке. Последствия ожидать не заставили: ухарь-татарин чиркнул остриём сабли по левому предплечью — руку прожгла острая боль. Яков Лихой отбежал назад, сжав зубы. Боярин сообразил: рана не пустяшная, дело тянуть не стоит — супостат силён. Татарин, как зверюга, учуявший кровь, бросился на противника — сеча продолжилась.
Дюжий ярыжка Амосов теснил Митьку Батыршина... Они скрестили оружия, сабли дружно крутанулись и обе завалились на землю. Ряженый ярыга воспользовался случаем и зарядил мощнейший удар в челюсть кулачиной — конопатый холоп рухнул на землю. Амосов вытянул кинжал из ножен и напрыгнул на смерда, желая порезать ему глотку... Батыршин резво оправился от удара и ухватился своими руками за руки дюжего супостата. Кровопроводные реки на челе вздулись, глаза выкатились из зенок. Слишком здоровым был соперник, долго ему не протянуть...
Посечённый рукав добротной крестьянской рубахи совсем разбух от крови, боль прожигала руку всё сильнее, татарин наседал. Яков Лихой затеял хитрость: громко вскрикнул, отпрянул в сторону, опустил десницу вниз. Тать купился и угодил в этот силок. Он резво метнулся прикончить врага. Яков Данилович внезапно воскрес духом и что есть мочи крутанул своим шамширом саблю супостата.
Пришёл час заветный! Настала пора оценить главное достоинство персидской сабли. Кривой клин взметнулся ввысь, и боярин Яков Лихой нанёс мощнейший оттяжной удар…
Тело коренастого татарина двумя окровавленными кусками упало на землю. Бывший боец Опричного войска рассёк туловище противника наискосок — от плеча через грудину. На-а! Предплечье взвыло болью, но барин отшвырнул шамшир в пыль, вытянул кинжал из ножен и рванул на подмогу холопу. Остриё оружия ярыги уже малость воткнулось кончиком в шею Митрия. Лихой нанёс тычок с бочины шеи разбойника, грамотно просчитав направление. Если бы он вонзил кинжал со спины — остриё клинка налётчика могло бы пронзить глотку Батыршина. Из шеи злодея брызнула багряная кровь. Холоп захрипел и сбросил с себя могучее тело противника. Конец битве. Ша! Яков Данилович сел рядом, зажав правой ладонью окровавленный и посечённый рукав рубахи.
— Здоровый бугай был… чертяка б его побрал, — молвил Митрий, тяжко дыша и глазея на широкую спину убитого налётчика и вонзённый в бок его шеи клин кинжала, перепачканный кровью.
— Всю компанию черти... в ад приберут — верное дело, — покачал головой Яков Данилович.
— Ранен, хозяин? — вскочил на ноги Митька.
— Ранен, перевяжи.
— Обожди.
— Не суети, жить будем.
— Погоди, хозяюшка, погоди...
Холоп дрожащими руками вытянул из шеи ярыги Амосова кинжал, протёр окровавленный и острый клинок о могучую спину убитого мужа и разрезал собственную рубаху на лоскуты. Батыршин резво перемотал предплечье барина, кусая зубами губы. Жилы его рук ныли от боли после схватки со служивым человеком, недалёкий разум которого без труда заключил союз с малыми остатками совести в нутре...
— Ох и орёл ты, Яков Данилович, хозяюшка мой драгоценный! Коли б не твоя удаль, кормилец, пропали б мы.
— Пора, Митяй, возобновить упражнения с саблями. Видал... какое побоище приключилось?
— Одолели врагов, Яков Данилович!
— Кого хошь победим, Митрий. Была бы воля... Ты тоже молодцом, удалец конопатый. Справно пронзил татя кинжалом из-за овражка. Одарю тебя рублём серебряным.
— Чего с ними делать, хозяин?
Яков Данилович посмотрел на спину дюжего разбойника.
— Ну их к дьяволу. Возвертаемся скорее в имение. Оружие толечко приберём...
Вороной конь боярина и гнедой жеребец холопа спустились ближе к речке Седуни — ох и сочная травушка там росла...
Над окрестностями владений трёх Калгановых разнёсся затяжной петушиный крик, потом ещё один, чуть далече. Неподалёку от раскрытых ворот сидели верхом на конях десять холопов, снаряжённых в дорогу: с перевязями и котомками на туловищах, при коротких саблях в ножнах.