По знаку выступил вперёд диакон Григорий, который давно примкнул к войскам Димитрия и шёл за ним от Путивля до самой Москвы.
— Видел! — беззвучно, одними губами пролепетал Шуйский.
— А не слыхал ли, как звать его, князь-боярин?
Шуйский только утвердительно кивнул головой.
— Скажи, как звать тебя, — обратился к диакону Басманов.
— Григорием… Юшкой звали в миру, Юрием сиречи. Богданов сын, Отрепьев прозвищем.
— Что же молчишь, князь-боярин?
— Да и я так сказывал… А тут мне все напротив, что иного человека возит за собою царь и имя дал ему — Гришкино…
— Так, ведомо нам и то. Вот теперь к вам, отцы духовные, владыки, речь велит держать государь. Кто из вас знавал сего человека до настоящей поры? Не будет ли такового среди нас?
— Я знаю Григория, — заявил митрополит Крутицкий, — видывал его порою в келье у низложенного патриарха Иова… Так он и слыл: Отрепьев родом, диакон Гришка.
— И я его видывал, — подтвердил слова товарища протопоп благовещенский.
— И я… — И я… — ещё раздалось два-три голоса из рядов духовенства.
— Слышишь, князь-боярин! Как дело просто. Стоило пойти тебе да спросить: отцы бы и поведали тебе правду чистую. Не дали бы поносить имя царское… Теперь — другое… Сам же ты повестил народ московский, — вот, недавно ещё, — что не царевича убили злодеи в Угличе, что истинный царь идёт на Москву, сын Грозного царя, Димитрий Иоаннович…
— Сам, сам, — торопливо запричитал старик, словно почуяв надежду на спасение в этом напоминании после той бездны отчаяния, куда он был погружен за мгновенье перед тем. — Сам всё сказывал… И снова крест целовать могу: не признал я в убитом царевича Углицкого. Иным, чужим казал мне он себя… Как думал, так и народу сказал. Вот, пусть царь о том памятует, не судит строго меня, грешного.
— Не царь — земля судит тебя, князь-боярин! Перед Божьим судом стоишь ты, как и сам государь стать готов в каждый миг, по правоте своей! А тут вдруг — сызнова на иное ты речь повернул: самозванием лаял царя! Как же это, князь-боярин? Не молчи. Всё может тебе на пригоду быть, слово самое смелое… Только не молчание. Тебе оно смерть принесёт, да и дела не раскроет до корени. А государю — только правда и дорога. Говори, князь-боярин: с чего думы свои поизменял? Али только и одно, что сам на трон сесть задумал, как тут послухи говорили?
— Спаси Господи и помилуй… Я уж всё скажу… Только бы такой напасти не возвели на меня, на царского верного слугу… Старый я, недужный. Помирать пора, не о бармах царских, не о тяготе такой умышлять… О-ох… Испить бы. Уж всё поведаю…
Отпив из ковша, который подал ему пристав, Шуйский медленно заговорил:
— Вот так думалось: Бог счастья послал! Царь крови Иоанновой к нам идёт… Спас его Господь. Я так народу и говорил, чтобы замирились все, брат бы на брата войною не пошёл. Это — первей всего, по мне. Тихо бы да ладно бы всё было в царстве нашем богоспасаемом… Вот… И в Тулу срядился. И грамоту подписывал, кою дума боярская постановила полякам послать: что истинный царь у нас объявился, Димитрий Иоаннович… Вот… А тут, как съездил в Тулу… поглядел… Уж не посетуй, государь… всё скажу… Лукавый меня попутал… Гляжу: мало лицо царское схоже с тем, какое у младенца, у царевича Углицкого видел, ещё до убиения… когда на Москве с покойным Иваном царица и царевич проживали. Того не помыслил, старый, что с годами и лик меняется… Взяло меня сумнение… А тут, на Москве, — новые речи: как мог уцелеть столько лет царевич? Кто порукой? Може, тот мёртв давно, а вороги чужим подменили? Вон, слышь, Литву с собой, ляхов ведёт новый царь… Веру отнять старую, отцову задумал… Новую, ляшскую, навязать думает… Прости, государь, говорю, как сам велел… Всю правду истинную… Вот и я всколебался… Стал за людьми говорить… И в том — вина моя… И писал… А как прослышал, что хотят братья на братьев войной пойти, рать собирают, чтобы к Москве царя с его полками не допустить, тут, души людские жалеючи, — иное присоветовал: впустить лучше царя… Да ежели правда, что клеплют на него… Лучше ж пусть малое число душ загинет, мол, меньше бы крови пролилося, ежели бы тут что случилось с царём да с ближними к нему, с ляхами с его… Каюсь и милости прошу царской…
Тяжело отозвалась на всех покаянная речь Шуйского, во всём её смирении полная яду.
Неожиданно, словно почуяв, что думали сидящие вокруг люди, заговорил сам Димитрий.
— Не всё ещё сказал ты нам, князь Василий. Горшее стерпел бы и ты, и каждый из вас, кабы твёрдо веровали, что я — истинный сын Иоаннов… Отец мой — кровь вашу проливал, не то ручьями — потоками… И после долгих лет, после Новгорода, после злой опричнины деяний — царил ещё немало лет, слова не услыхав ни от кого, не то чтобы нож из-под полы готовил на царя своего — боярин и князь прирождённый!
