Вот что горько, что невыносимо сердцу нашему… Почему и суд мы назначили всенародный. Почему и пришли на него, вопреки обычаю вековому… Невместно бы царю московскому тягаться с холопами его, хоша бы и княжеского рода, первого в земле… Но ради душ смятения, ради умов колебания пришли мы сюда своё слово сказать великое. Писали мы грамоты: как избавил нас Господь от ножа годуновских подсыльников… И тут объявить желаем: как то дело было!
Своим подкупающим, искренним, молодым голосом, который также порою рвался и дрожал от волнения, как старческий голос Шуйского, повторил Димитрий старый рассказ о своём спасении. О жизни сперва в России, потом — за гранями её.
— Вот как дело было! — закончил он речь свою. — Коли самозванцем меня величают, где отец и мать мои родные? Пусть назовут мне род мой, имя моё. Сам того хочу. Не покараю никого, кто бы ни пришёл с этим словом ко мне. Как верю я в то, что есмь сын Иоаннов, о чём вам сейчас и свидетельства дал мои, — так верю я в спасение в своё и в то, что не явится человека, который мог бы делом уличить неправду слов моих… А клеветы… наносы… изветы… измены! Вам, отцы владыки, вам, бояре, вам, выборные земские, пуще всего ведомы происки врагов наших и врагов земли! Пришёл я и сел на трон прародительский, волею Господа сел! Сижу на нём — для блага земли и детей моих, коими вас почитаю, до самого последнего. Как Бог повелел, стану править и владеть вами… А князя — судите, как вам Бог и совесть велят. Мы всё сказали.
Вышел Димитрий. И сейчас же, как ответ на его смелую, открытую речь, прозвучал тяжкий приговор князю Василию Шуйскому:
— Смерти достоин изменник и бунтовщик!
Бубны гремят бирючей… Сзывают они народ к месту казни первого боярина, князя Василия Шуйского.
Но там уж, на всей площади вокруг Лобного места, и без того черно от толпы.
Едва протиснуться может отряд стрельцов, окружающий телегу, на которой везут осуждённого к месту расплаты за все его ковы и вины…
Вот он и на помосте. Трясётся весь мелкой дрожью… Вот уж и руки связали… Кафтан сняли парчовый… Рубаху разорвал на шее помощник палача.
А сам заплечный мастер стоит, лезвие топора пальцем пробует.
Шепчет последние молитвы Шуйский…
Вот уж и к обрубку роковому подвели его…
Мысли мутятся в старческой голове… Всё пролетает вихрем: и воспоминания о далёкой юности, и многолетняя борьба за почёт, за власть, и надежды на царские бармы, на обладание землёй… Вот-вот, сейчас, тот, за плечами, что-то резанёт, ударит глухо, переломит, перехватит позвонки, гортань… Кровь хлынет струями из перерубленных жил… И — всему конец… Да что же так медлят… Скорее бы… Скорее!
Крикнуть готов был это слово Шуйский, лёжа лицом на плахе… Но иное он слышит:
— Не руби! Стой… Слово царское… Милость злодею… Прощение Шуйскому…
Гонец пробивается сквозь толпу, которая стихийно раздвигается, путь даёт вестнику милости и прощения…
Взял Басманов, бывший главным распорядителем, указ царский, читает:
— Жизнь дарует царь Димитрий Иоаннович изменнику-князю. В ссылку ссылает его навсегда…
Заволновались толпы.
— Да живёт царь милостивый! Многие лета жив буди царь Димитрий!
Громом прокатились клики… Подняли Шуйского, который омертвел совсем, на ногах не держится. Кафтан надевают ему, шубой окутывают…
Тело ослабло совсем у старика. А ум — не угас… Работает мысль… И в сознании ярко шевелится мысль:
«Помиловал… Живым меня оставил… Так не жить же тебе, мальчишка, за эти минуты смертельные, тяжкие, какие я изведал по милости твоей! Ссылка — не смерть… А смерть — вот тебе ссылка будет от меня единая!»
И Шуйский сдержал своё слово!
Всё, казалось бы, шло так хорошо для Димитрия.
В конце июля приехала на Москву вдова Иоанна, царица Мария, в иночестве старица Марфа, и перед всем народом обняла, признала в новом царе своего воскресшего сына.
Торжественно венчался Димитрий на царство и даже ради этого простил сосланного злейшего врага своего, князя Василия Шуйского, к себе приблизил по-старому…
Блестяще начал своё правление юный царь — милостями, дарами щедрыми, при всеобщей радости и добрых предзнаменованиях природы.
8 мая 1606 года короновал он Марину Мнишек, первую из женщин, священной короной Русского царства и венчался с нею…
Весело справлялась свадьба!
А через девять дней, 17 мая, рано утром, толпа мятежников с князем Василием Шуйским во главе ворвалась во дворец, и час спустя — нагой труп Димитрия, изуродованный, поруганный, валялся на Лобном месте… Во рту у него была дудка скомороха, на животе — грязная маска…
Потом тело выбросили в грязный ров…
Но московские жители, не участвовавшие в убиении, введённые в заблуждение соумышленниками Шуйского, начали волноваться. Рассказы чудесные пошли кругом, связанные с мёртвым Димитрием…
Тогда Василий Шуйский, уже избранный царём голосами нескольких десятков бояр и воевод, приказал разыскать тело.
На Москве-реке стояла башня потешная, выстроенная Димитрием для военных забав, низ которой изображал геенну огненную. В этой башне сожгли тело Димитрия.
Но и того показалось мало мстительному, трусливому старику.
