— Што не тарарахали!.. Д-д-да! — почёсывая затылок, медленно заговорил Озеров, очевидно подыскивая половчее ответ на прямо поставленный, ядовитый вопрос. — Слышь, дело-то не наше вовсе… Д-д-да!.. Бояре верховные, все семеро — их, слышно, сами звали: мол, в Кремле быть надо польской рати… Кремль от вора от калуцкого оборонить, што больно близко подошёл к Москве, слышь, к самой… в Коломенском, слышь, селе стоял царёк со всею ратью… Ну, и тово… поляков допустили, бояре, слышь… Мы — ни при чём. Мы — как приказ был даден!.. А бояре… Коли не так што сотворили, — они дадут ответ и перед Богом… да и перед землёю! Это уж как Бог свят!..
Есаул, Тимошка Дзюба, молодой ещё, рослый, могучий казак, давно уже порывался вставить своё словцо и теперь врезался в речь Озерова…
— Бог! Сам плох, не даст и Бог! — громким, вызывающим тоном начал он, выступая из толпы товарищей, и, становясь перед Горчаковым, продолжал: — Слыхал ай нет пословку такую, мякина! Крупа московская… Вы — тюфяки, а не Христова рать! Вон энтот, — он кивнул на Горчакова, — молодчик, хват московский, он «тушинцами» лает нас, зовёт ворами… А «тушинцы», гляди, уже в селе Коломенском, сам говорил, тут, под Москвою, встали!.. И царь у нас — не выродок литовский, не Владислав либо Жигимонт, латинец, еретик!.. Димитрей свой, хрещеный, православный царь-государь!.. С царевичем, с царицею Мариной…
— Не царь, а воровской «царёк» и Самозванец, Сидорка-вор у вас… С Маринкой, с ведьмой! — начиная горячиться, отрезал Горчаков. — Да и за собой ведёт тот вор окаянный воров да татей таких же; людей разбойных насылает на Русь святую, на землю на родимую!..
Седой, степенный есаул Порошин, удержав Дзюбу, который уже ухватился было вместо ответа за рукоять сабли, гулко забасил, поглаживая свои длинные усы:
— Послушаю, у москвичей язык уж так-то ловко мелет!.. И на што тут столько ветряков-помолов поставлено на въезде, на Пресне, тута да на Яузе-реке!.. Без них — всё смелете, што ни попало на жернова московские. «Сам вор и — воровской царёк!..» Э-эх ты! Не молод, брат, да, слышь, и не умён, как видно по речам. Не кипятись, не фыркай, паря. Дай слово мне сказать!.. Ну, «вор» у нас… Ну, «воровской царёк»!.. А хто у вас-то? Бояре хуже вора! Предатели, изменники свои. Как в Тушине стояли мы с Димитрием, с царём, так все бояре ваши главнейшие у нас в гостях перебывали… Челом добьют смиренно вору-то. Тот им чинов подаст, и вотчин, и земель, и деревень, как добрым. А там, глядь — у Шуйского-царя опять и объявились. Тот жалует желанных «перелётов», бояр лукавых… Пока и этого царя не скинули и клобуком его не накрыли… Вот что бояры-то ваши делать горазды! Семибоярщина у вас, я слышал. Собором выбирали правителей, набрали семь… А считать — осьмой к ним затесался… Голицын, князь Василий, самый-то лукавый боярин… Сам Владиславу присягать сзывал народ, а сам — себя в цари московские ладил не таясь!
— Присягали Владиславу, да не все! — отозвался неожиданно пожилой дьяк.
— Ну нет, Иван Елизарыч, што зря толкуешь! — перебил дьяка его товарищ, видя, что на них обратили внимание. — Присягали Владиславу, так оно и есть. Не зря, слышь, сват, собор собирали Земский.
— Вестимо, соборное дело, — поддержал Кропоткин второго дьяка, снимая шапку и приветствуя обоих. — Собор земли — великое дело. И цари его слушали, не то што мы, людишки последние. Слышь, Грамматин, те правду бают.
— Собор, — не унимаясь, возразил тот, кого назвали Елизарычем, дьяк Иван Елизаров Курицын. — Уж ты не знаешь, какой собор был собран? По чину ли, по ряду! Ни-ни! От городов людей и не сзывали… Кто был в Москве под рукой из людей служилых да из торговых — тех на собор и звали… А что сам князь Мстиславский писал на города в грамотах, которые были про Владиславову присягу? Слыхал?
— Я слыхал, — угрюмо, нехотя отозвался Грамматин, чувствуя, что некстати завязался спор с ярким противником партии Владислава.
— Ну, ты слыхал, так они не слыхали. Вот што в грамотах боярских написано: «Нужды-то нет, чтобы от городов людей собрать, да и ехать на Москву небезопасно… И порешили Владиславу крест целовать, чтобы смуте конец положить». Нешто это было настоящее, всеземское решение! Как скажете, люди добрые?
Молчанием ответила толпа. Но их поникшие головы и насупленные брови ясно говорили, что думают люди московские, хотя и присягнули они Владиславу.
Первым снова подал голос есаул Порошин.
