— Не миновать иначе. Ты — чужак и то уразумел. А мм — слезами плачем да ждём, когда-то приспеет святое дело в добрый час!.. Вот обсылаемся с иными городами. Уж дело на мази. Волею Господней, видно, сотворилось, што Жигимонт, круль польский, самый главный недруг наш, домой ушёл на некое время… Поворовал, пограбил, Смоленск забрал себе и насытился на время. На помочь только ляхам, што в Кремле Московском засели, — гетмана свово послал… Да энто не больно страшно. Передохнем маленько, с силами сберемся — и за дело… Полгода, годик бы ещё нам роздыху взять… Господи, услышь молитвы детей Твоих!..
Словно в ответ на это моление чей-то сильный, приятный голос раздался за дверьми каморки, зачиная обычную молитву, произносимую монахами при входе куда-нибудь:
— Господи Иисусе Христе…
— Сыне Божий, помилуй нас! Аминь! — торопливо закончил Минин, узнав знакомый голос. — Милости прошу, брат Вонифатий! Гостёк тут есть… так он не помешает: сам — англичин и добрый человек!..
Хозяин обменялся поклоном с вошедшим иноком, который учтиво отдал поклон и англичанину.
Это был светловолосый, уже немолодой человек лет сорока пяти. Его открытое лицо, суровая складка между бровей и особенно горделивая постать, вся повадка и выправка напоминали не смиренного инока, а скорее — военного человека, да ещё не рядового воина, а витязя, привычного повелевать и видеть вокруг общее повиновение. Весь иноческий наряд, костыль, сума через плечо, как обычно у монахов, идущих за сборами, — вовсе не вязались с полными внутреннего достоинства приёмами монаха, с его быстрым, упорным взглядом, каким он, забыв порой смирение, приличное его сану, окидывал собеседника.
Инок занял место на лавке, указанное ему хозяином, а Вольслей поднялся.
— Я собираль домой… Гуд-бай, казаин!.. Козимо Миньин, йэс! Я верна кавариль! Твой сам панимай: ест многа дель для мой… Я — маркт пляхой… Тавар — прадаваль мала!.. И рубель-рубель нада собирайть от ваш купси… Ти как шиталь, мистер Козимо?.. Я прошлин и сбор фор мэгедзин… как многа нада вам ешо платиль?.. Ту рубель энд тшетиретэн пени?.. Йэс?.. — мешая русские слова с своей родной речью, спросил англичанин.
— Так, друг мой любезный… Ошшо не донесено… — заглядывая в тетрадь, сказал Минин. — Следует с тебя… два рублика… четырдесять денег… да, слышь, две чети… Тут — мало! — взяв деньги, отсчитанные и поданные ему Джоном, заметил Кузьма. — Али уж свои за тебя додать?.. Казна — чужая, не моя, градская. Тута за всё надоть чох в чох!..
Взяв ещё медяк, поданный англичанином, он продолжал:
— Купеечку нашёл… Добро. Подожди, сдам полкупейки сдачи, как надобно… Во, получай, в расчёте мы теперя. А вот тебе и квиток. Тамо покажи, в избе земской, получишь ярлык на выезд. Ну, будь здоров! Хозяюшке твоей поклон. Хоша её и не видал, заглазно знаю мистрессу твою… Судя по мужу, чаю — хороша и разумом взяла! Ты — башковитый и душевный парень! Прости! Счастливый путь!
Поцеловавшись по русскому обычаю и проводив гостя до сеней, Минин вернулся к иноку, который тоже обменялся поклоном с Вольслеем.
— Хороший господин, видать… Такой учливый, хоша и бусурманин! — пророкотал своим сочным голосом инок.
— Да-а! Народ у их куда дошлее нашего. Да теснота большая. Дак вот и в наши дебри глухие заносит Господь торговых иноземных гостей… Им добро — и нам не худо. А ты, слышь, ноне и в путь собрался, брат Вонифатий. Так ли?..
— Да всё уж поуложил своё хоботье и сборы, что послал Господь для обители… Попутчика Бог дал. Купец-знакомец едет на Володимир. А оттель до Москвы рукой подать, гляди!
— Не чаял я, што ты из долгоруких, — улыбаясь, заметил Минин. — Видать, что к большим походам попривык, пока в миру воином живал!.. Ну, с Господом… Пошли Бог добрый путь на ясные дни… во всех делах удачу! Для владыки, для патриарха, вот я цидулу махоньку покуль приготовил. Бери, припрячь… Что далей будет, больше отпишу… Про всё тут… Про Ворёнка… про псковичей… На все его слова ответ даю, какой умею. Про дела про наши неважные… Добей от нас челом святителю-владыке святейшему!.. Ждём от него писаний и посланцев. Припрятал писанейцо-то?.. Добрый путь!.. А это вот… прошу я, Христа ради, на свечи да на масло получи, честной отец. Не посетуй, што мало. Чем богати, тем и ради!
— И-и, друже! — принимая деньги и пряча их в кису, проговорил монах. — От тебя бы и брать не надо подаянья! Не знаю я, што ли, сколько ты даёшь тута… не то просящим, а кто и просить не идёт… а поглядит своим голодным зраком в очи твои пресветлые!.. Да не обижу, возьму и я. Господь тебя вознаградит сторицею. Рука бо дающего не оскудеет!.. Прощенья, брате, прошу! Оставайся здоров.
— Меня прости! — с поклонами провожая инока, сказал Минин. — Скорее ворочайся!
— Не миновать, што снова скоро побывать! А владыке-патриарху я всё доложу. И ты пописывай. Теперя купцы потянут с торгу на Москву гусем… Свезут што надо…
