Десятники с целой ватагой подручных сторожей соборных и «рядских», из торговых рядов, стараются сохранить порядок хотя бы вблизи паперти и очищают путь для шествия духовных и мирских властей к собору из ближней Земской избы, где все они заранее собрались на совещание.
Но усилия сторожей и десятников напрасны. Едва успеют они пробить пролом в сплошной стене народной в одном месте и двинутся дальше, как тут же народ снова слился в одну скалу, в одно сплошное, многоголовое тело, во все стороны растекающееся под давлением собственной силы и тяжести.
Охрипли десятники, надрываясь от окриков на толпу, стихийно напирающую со всех сторон.
— Да идолы! Да вы куды же прёте!.. Простору, што ли, мало на всей на площади, што в энтот конец вас несёт, галманов! Все тиснутся в одно пятно! Вот стадо безголовое! Истинно, овечье стадо! — толкая без стеснения тех, кого толпа вынесла в передние свои ряды, пуская в ход и кулаки, и рукоятку метлы, взятой у метельщика, злобно бранился здоровый рыжебородый десятник, стоя у самых ступеней паперти.
И за ним на паперти, тоже уступами темнеет стена людей, набившихся туда чуть не до свету. Смех раздался здесь среди группы парней и девушек.
— А ты козлом либо бараном приставлен, видно, што так бодать всех норовишь! — зазвенели сверху молодые голоса. Уверенные в своей безопасности, они не могли упустить случая позубоскалить, как это особенно любят бойкие нижегородцы.
— Гей, рыжий дядя с помелом! — вырвался сверху чей-то задорный голос. — Ты што, на Лысу гору сбираешься лететь? Так ошшо рано! Пожди, как полуношница отойдёт… тады и махай!..
— Што-й-то, — подхватил другой, уже раздражённый, грубый голос. — Али не вольно народу и при храме святом постоять уж ноне!.. Ну, дела! Таперя не то што бояре, алибо вояки, али там подьячие с дьяками-кровососами… свой брат, всяка шушера последняя, ярыжки земски норовят потешиться над нами! В рыло да под бока толкнуть! Гляди, кабыть и вас не потолкали на ответ. Нас — сколько здесь так, лучче ты — молчок, — борода рыжая, рожа бесстыжая, голова без мозгу!
— Анафемы! С чево вы взбеленились! — огрызнулся неохотно десятник. — Да стой, шут с вами! Власти вот к собору пойдут, так вершники ужо постегают вас не по-моему!.. Почешетесь, идолы! А нам за то, видно, в ответе быть: пошто путей не очищали!.. Дороги вперёд не сделали… Черти вы полосатые!
— Властям ли мы дорогу не дадим? Пройдут, ништо!
— Брюха у их — бо-ольшие! Пропрутся все, брюхами наперёд выпятя! Особливо наш боярин-воевода звенигородский! Бочку в брюхо влей — ошшо для ведра место останется!..
Хохот раскатился в ближайшей толпе от этих замечаний, прозвучавших с разных сторон. А с другого конца площади послышались другие, громкие возгласы, подхваченные и задними рядами, стоящими на окраинах, где сплошное море людей вливалось во все соседние с площадью улицы и переулки узкими ручьями и потоками живых тел.
— Идут, идут!.. Попы и воеводы!.. И Минин с ими, староста наш, Кузёмка!
— Вся земская изба со всем приказом!.. Народ ядрёный! Все как на подбор!
— Алябьев только не вышел ростом, второй воевода… Зато, гляди, как усищи-то распустил! Ровно кот сибирский!.. Усатый!..
— Не! Наш Кузёмка, глянь-ко!.. Сухорукой, Миныч!.. Рядком идёт с боярами, гляди!
— И хошь бы што тобе!.. Ума — палата, хоша торгаш простой и говядарь!
— Да, башка прямая… Ему бы воеводой али — самим царём пристало быть… Он показал бы ляхам Кузькину мать!.. Ого-го-го!..
Пока толпа делилась впечатлениями, наблюдая подходящую толпу «властей», вершники с арапниками в руках врезались в гущу народную, прочищая путь к собору. Слышались их окрики на толпу, хлопали арапники, неслись крики боли, вызванные ударами, которые рассыпали вершники направо и налево, словно бы это и на самом деле были не люди, а стадо овец, стоящее на пути.
— Дорогу, гей!.. Дорогу попам да воеводам!.. Да шапки долой! Мужичье корявое! — орали вершники.
Толпа сделала невероятное усилие, раздалась на две стороны, и между этими двумя стенами очистился небольшой проход, по которому шествие и двинулось к паперти.
Но усилие, сделанное толпой, даром не прошло.
Вопли, крики ужаса и отчаяния понеслись из гущи народной.
— Ой, задавили!.. Ай, помираю… Задавили!..
— Душу пустите на покаяние, люди добрые, — хрипло стенал чей-то голос.
— О-ох! Ста-аричка… не жмите старичка-то…
— За гробом, што ли, пожаловал старичинка в этаку лаву! — слышался ответ полузадушенному старику… Но всё-таки его подняли над толпой и кое-как, по плечам людским, перекатили на более свободное место.
Много женщин и детей поплатилось увечьями, даже жизнью в эту минуту за своё желание поглядеть на то, что делается нынче в Нижнем Новгороде.
Иных, как и старика, тоже выпускали из давки, поднимая над головами и предоставляя пробираться по живой массе людей до свободного края этой скипевшейся гущи тел.
На паперти особенно сильна была давка. Целые ряды, стоящие впереди, были сброшены вниз напором задних, стоящих у стены, людей. А внизу сброшенные с паперти тоже не находили места и оставались стиснуты напирающей с двух сторон толпою.
