Наконец шествие прошло и скрылось в дверях собора, где проход был приготовлен заранее. Стало немного посвободнее. Разлилась снова толпа, заполняя все свободные клочки земли. И опять посыпались шуточки и замечания со всех сторон.
— Ну, вота прошли! Не хрупкая посуда! От тесноты не лопнули бока боярские!..
— Ох, уж так-то нам бояре надоели, хуже горькой редьки!.. Измаяли! Поборы да побои! А обороны нету никакой!.. Ни нам, ни всей земле!
— По шапке, видно, давно пора и бояр, и всех властей теперешних!.. Ослопья взять да самим и вступить в дело!..
— Вестимо! Энти все бояре, торгаши-купцы, мироеды да толстосумы, — только казну свою берегут да брюхо растят. А до нас, бедных, им и дела нету! И горюшка мало!..
— Э-э-эх! Будет час… подоспеет минутка добрая!.. Уж и мы над ними поотведем свою душеньку! — грозя на воздух кулаком, выкрикнул парень-бурлак, в рваном зипуне, в лаптях, с измызганной шапчонкой на спутанных тёмных волосах.
В это время Минин, отстав от процессии, остановился на паперти с дьяком Сменовым, который уже поджидал там Кузьму, стоя у самых дверей храма.
— Так, слышь, кум, коли у тебя всё наготове, выносить сюды вели стол и всё там! — говорил Минин дьяку, доложившему ему о сделанных приготовлениях.
— Позябнем малость, да што поделаешь! Нам Господь заплатит… А я с народом тута потолкую… Слышал, неладное парни тамо выкликают… Смуту больше плодят!.. Они — пришлые, што говорить! А промеж них — и наши затесались… И другие пристанут. Глупое слово, што мёд, всех манит… Ты похлопочи… А я уж тута…
— Да, почитай, всё и готово, кум. Велю повынести! — отвечал Сменов.
Он вошёл в собор и скоро вернулся в сопровождении двух-трёх человек, которые вынесли на паперть большой простой стол и писцовые книги в переплётах, тетради, чернильницу, перья.
Потеснив зрителей, установили они всё это у стены, за колонной, и Сменов, похлопывая рукавицами, присел к столу.
Двое-трое подьячих, помогавших своему начальнику, стояли тут же, охраняя дьяка и стол от неожиданных натисков толпы, стоящей кругом.
В это время Минин, стоя на верхней ступени паперти, поклонился на все четыре стороны народу, давая знак, что желает говорить.
Ближние ряды сейчас же погасили свой говор и гул. Постепенно и дальние угомонились, когда зазвучала и пронеслась громкая речь всеобщего любимца, обращённая к толпе.
— Челом вам бью, народ честной, соотчичи мои, нижегородцы! И вящшие люди, и простые. И вольный, и кабальный люд, и чернь! И ратники, и приезжие да пришлые, гости торговые и иные!.. И люду служилому, всем — мой поклон! Прошу меня послушать на малый час.
— Што!.. Што ошшо!.. — слышались возгласы в дальних рядах. — Вы, тише! Гей, робя, не гомонить!.. И мы послухать охочи, што буде наш Кузёмка толковать!
— Толкуй, отец родной! Што скажешь!.. Што прикажешь! Мы — за тебя! Мы — сам ведаешь — твои работники! Слуги верные!.. Ты нам, а мы тебе! Кто не знает дядю Кузьму нашего! — слышалось из передних рядов.
Потом настала тишина. Только колокол мерно, редко гудел над головами, голубиные стаи ворковали на крыше собора и какой-то шелест, невнятное гудение исходило от огромной толпы, хотя и молчала она почти вся… Как будто дышало громко и тяжко какое-то огромное сказочное существо и его ритмичные вздохи наполняли воздух.
— Вот ныне я иду в собор и слышу: костит народ на чём свет стоит и власти земские, и попов, и бояр… И нашу братию, толстосумов жадных, торгашей, нещадною лаей лаяли… Я слушаю и мыслю про себя: не мимо слово сказано, «глас народа — глас Божий!»…
— Што!.. Што он сказывает тамо! — поражённые неожиданностью, заволновались люди. — Не нас корить начал, своих, гляди, шпыняет!..
— Молчи, гей, ты! — прикрикнули другие, останавливая говорящих. — Пущай Кузьма говорит! Занятно поначалу. Чем-то кончится!..
Выждав, пока стихли отдельные голоса, Минин продолжал свою речь:
