— Я не прочь. Как люди, так и я! — быстро отозвался Сменов. — Нам от людей не отшибаться… Еду, Миныч. Твой слуга, мирской работник!..
— С того тяжкого дни, как пал преславный воевода Прокофий Ляпунов от рук буйных лиходеев, казаков, — рассеялись земские рати, ополченье, што на выручку собралось, врагов прогнать примерялося… Но полки нетрудно снова собрать. Прежние начальники согласны за дело снова взяться… Города нам пишут, что людей дадут, и денег, и припасу… Може, тут есть люди, кто знает, что на местах задумали братья, христиане православные?.. Послушаем их речей.
— Да… Надо бы услыхать! — раздались голоса.
— Чаво много баять! Калуцкие — все наши наготове! — первый откликнулся Смирной, пожилой, степенный торговец. — Пущай люди починают, а мы не отстанем!
— Из Галича нас тута целых трое, — заговорил темноволосый Савва Грудцын. — Вот, значит, я…
— И я! — подал голос его товарищ, служилый человек, Яков Волосомоин.
— Из Галич и моя! — подал звонко голос Отлан Сытин, молодой мурза, одетый наполовину по-татарски, наполовину по-московски, с дорогим оружием за поясом, с ятаганом в блестящих ножнах при бедре.
— Галичане родной земле да вере православной искони служили! — за всех повёл речь Грудцын. — Чуть клич пойдёт по Руси: на врага, в бой! — галичане в последних не бывали, все первыми… Послужим сызнова, по-старому. А выберут, Бог даст, царя, так мы и того охотнее вступим в дело. Тогда будет кому заслугу нашу награждать… А мы и людишек соберём, да малость и казны дадим, коли такое дело… А ежели в цари выберут, ково мы сами метим, тогда…
— О том речи покуда впереди! — остановил Минин словоохотливого галичанина. — А што Кострома скажет? — обратился он к Головину да Жабину, двум влиятельным обывателям-костромичам.
— За правду… за сирот… за Землю всю, вдовицу печальную — ужли не встанем! — даже срываясь с своего места, горячо проговорил Жабин, молодой, красивый богатырь. — Мы же не казаки… А, слышь, и те в совесть пришли, на ляхов в бой собралися! Как прослышали, што идёт Хотькевич на помощь своим, запертым в Кремле Московском. Так неужто мы их хуже, за крест святой, за родину грудью не постоим! Уж себя не пожалеем, а с треклятыми потягаемся…
— Скорее бы очистить только Землю да болярина нашего юного, Михаила… — начал было второй костромич, Головин.
Но Минин снова остановил не вовремя начатую речь:
— Ладно! Добро. Ошшо кто слово молвит?..
Поднялся грузный, толстый татарин, князёк Иссупов и громко заговорил, кланяясь на все стороны:
— Бачка!.. Арзамас — нас пасылали сюда… Москов нам брат… А лях — ми будим бить! Айда на ляхи!..
Сказал и сел, даже отдуваясь от трудного для него дела: передать по-русски наказ арзамасцев-татар.
— Молчит Москва… вот как и я молчал доселе! — начал Кропоткин, на которого теперь перевёл свой взгляд Минин, как бы приглашая тоже высказаться по общему примеру.
— У ляхов — Кремль Московский! — так же негромко и печально продолжал князь. — Владыка Гермоген, бояре, вельможи, какие есть ещё у нас в земле, — какие не взяты в полон Жигимонтом, все тамо! Держат их ляхи крепко взаперти!.. Но ежели у стен Москвы, испепелённой врагом, покажутся земские дружины!.. Чаю, из пепла люди выдут им на помочь, как птица Феникс, век не сгорающая и в самом огне! Поляки пожгли дома, пограбили добро. В пустыню, в погорелое кладбище обратили весь престольный град… Отцы и деды восстанут из гробов поруганных… Святители московские появятся из рак своих… Из соборов, из усыпальниц своих тяжёлых, каменных восстанут князья, цари… В челе дружины земской встанут, ужас нагонят на врага и предадут его нам в руки, когда Господь захочет! Вот што мне сдаётся… Недаром знамения уж были…
— Были, сыне, были! — проговорил Савва, захваченный ярким настроением Кропоткина. — У нас, здесь, в Нижнем ошшо в мае видения чудесные являлися инокам и мирянам, известным своею жизнию отменно чистою… Господь сам знаки даёт. Это ты верно, княже, молвил… С нами Бог!
— Верю, честной отец… — упавшим голосом, потрясённый своим порывом, откликнулся Кропоткин. — Но… поспешайте!.. Христом Богом заклинаю! Сил не хватает выносить, што ныне на долю всем досталось!..
— Помилуй Бог! И впрямь уж нет терпенья!..
— Хоть погибать, да Землю выручать!..
— В безвременье который год томимся! Ужель не будет и конца смуте да разоренью нашему!..
Эти возгласы послышались со всех сторон.
Их снова покрыл сильный голос Минина:
— Нет! Близок он, конец разрухе нашей!.. Теперь — я молвлю слово, как уже давно надумался до этого дня…
Все стихли. Помолчал и Минин несколько мгновений, словно собираясь с мыслями, и снова начал:
