— Царь я и по-царскому мыслю… — говорил себе Иван, — а они, гады, «
И Иван решил выжидать, как ни страшно было такое решение в пылком, неоглядчивом, болезненно впечатлительном государе. Тяжёлый опыт детства, очевидно, не прошёл бесследно.
Но вдруг Иван почувствовал, что почва словно колебаться начинает у него под ногами.
Первый почин этому положили Глинские, дяди его.
Подобно Воронцову, желавшему посеять тревогу в душе царя, явился теперь старший из братьев покойной княгини Елены, князь Михайло Васильевич.
— Здоров буди, племяш! Позволь нам, государь, с матушкой, княгиней-старицей, с бабкой твоею, во Ржев ехати, что ты, государь, жаловать мне, слуге твоему, на кормленье изволил. От греха подале.
— Когда? Зачем? Надолго ль собрался? — спросил Иван.
— Как вешние воды пройдут… Поживём тамо, покудова поживется… А зачем? Знаешь, племяш-государь, двум медведям тесно в берлоге. А ты себе нового завёл, да ещё с молодыми медвежатами! — пощипывая усы, угрюмо отвечал литовский магнат, намекая на дядю молодой царицы и братьев её.
— Поезжай! — желая прервать неприятный разговор, сказал только Иван и отпустил дядю, довольный даже в душе таким оборотом дел.
Бабку-старуху, положим, он любил, и никогда ни в чём не мешала ему эта тихая, простая старуха, которая одна пригревала и баловала внука-сиротку в печальную пору боярского самовластия, когда даже иностранцы убегали из щедрой для них столицы.
Единственной слабостью старухи была любовь к врачеванию себя и окружающих, вообще свойственная полькам и литвинкам искони.
У старухи много лет проживал худенький, старенький итальянец-врач, очень учёный и знающий человек, знакомый не только с Аристотелем и Галеном, но и с Авиценной и другими замечательными физиологами-исследователями арабской школы врачей, стоящих на почве опыта, изучавших живой и мёртвый организм человека не с помощью логики и силлогизмов, а со скальпелем и лупой в руке.
Иван, по свойственному ребёнку любопытству, заглядывал и в лабораторию этого врача. Забавляло сперва, а потом и серьёзно занимало мальчика, как, производя опыты вивисекции, водрузив на нос огромные круглые, очень сильно увеличивающие очки вроде лупы, врач препарировал на дощечках мышей, кроликов, зайцев и других мелких зверьков.
Затем, когда юноша начал сам если не управлять, то расправляться с ослушниками, итальянец-анатом, при помощи старухи Глинской, выпросил у царя право пользоваться телами казнённых для своих изысканий и опытов.
Литвинка, хотя и сильно обруселая, княгиня Анна не видела ничего дурного в таком деле.
Строго правоверный Иван скачала был смущён просьбой. Но отказать не мог и только поставил условием, чтобы обо всём хранилась полная тайна.
Ведь если бы узнали не только простые люди, но и невежественные, полные предрассудков, бояре о том, что чьё-либо тело не погребено по обрядам, а отдано на «поругание ведуну-знахарю»… не особенно приятную минуту пришлось бы пережить тогда и бабушке и царственному внуку!..
И никто не знал, что такая минута близка.
Десяти дней не прошло после разговора обоих старцев, бескорыстно, хотя и не одинаково умело пытавшихся направить в более спокойное русло бурливую московскую государственную жизнь, когда Адашев, дежуривший при Иване в качестве спальника, ранним утром доложил царю о приходе дяди царицы Анастасии, боярина Григория Юрьевича Захарьина.
— Конечно, впускай… Да только с чего в таку рань он припожаловал?.. Не крымцы ль опять? Не его бы тогда забота. Горбатый дело ратное ведает…
— Не ведаю, царь-государь! — отозвался Алексей, хотя всё ему было известно, даже более, чем кому иному во дворце Ивана.
Не успел Иван сказать «аминь» на входную молитву нового родича и сановника, как в опочивальню вошёл взволнованный, даже напуганный с виду, Захарьин и совершил уставный поклон, ожидая вопроса царя.
— Зачем спозаранку пожаловал? Говори скорее, дядя! — торопливо, заражаясь настроением вошедшего, произнёс царь.
— Бе-еды! Чистые беды, осударь!.. Неймётся, не терпится твоим крамольникам. Москву со всех четырёх концов запалить хотят.
— Москву?.. Крымцы?.. Да нешто допустят их? Руки коротки.
— Какое там крымцы?! Свои нехристи-басурманы, царь-надёжа. Почище всяких крымцев будут.
— Что ещё за сказки ты сказываешь, боярин? Или, как дядя мой, каркать пришёл, на неустройство государское жаловаться? Куда-нибудь прочь заносишься? Так видели, что Воронцовым было за шашни? Знайте, никому не спущу… Никого не помилую, ни чужих, ни своих!
— Да што ты, осударь?! — невольно бледнея, но не выдавая себя, зачастил Захарьин. — Рази можно нам обижаться на тебя, на света нашего?.. А только говорю: горе близится. Беда подымается… От близких от твоих, от самых от ближних людей. Таких, что и сказать боязно…
