— Будет легче, погоди, батька. Знаешь, зря слова я не скажу. Ещё какие вести?
— Да Федька-протопоп сызнова хвостом завилял. Почитай, и в дому не живёт. То сам по людям, то к нему они. Что-то вновь затевается…
— Знаю, что затевается… Всё ведаю! А Фёдор и тут уже готов! Ну, на этот раз не пройдёт ему… Пусть хорошенько последят за батькой: что, как и куды?..
— Да уж я и то наладился.
— Доброе дело. А я зато скажу тебе, о чём хлопочет протопоп.
— Ой, скажи, отче. Больно охота дознаться.
— Ещё бы не охота. Дело-то не шуточное… Новая смута боярская… Не спится им, не дремлется, мирно не живётся. Головы на плечах чешутся, хотят, чтобы кат их причесал, мастер заплечный!
— Новая крамола?
— Склоки боярские. Вот как промеж тебя же с Барминым. Только там потасовка вгорячую идёт!.. По-прежнему, правда, не смеют они враждовать, челядь собирать да хватать друг дружку. Теперь малость царя опасаются. Все видели, как искромсанный князь Андрей Шуйский на снегу валялся… Как рот кровью заливало Бутурлину бедному, когда за единое слово несуразное язык отхватили боярину… Из-под полы теперь шпыняют бояре друг дружку.
— Знаю. Довольно понагляделся я…
— Ну, так и дальше слушай. Знаешь, чего боярин Захарьин домогается с того самого часу, как на племяннице его оженился царь?
— Вестимо чего: на место Бельских да Глинских самому встать охота. Да дело-то не выгорело…
— Кстати слово молвил. Теперь, гляди, выгорит! Выжечь литовцев собираются…
— Как выжечь?..
— Так… Как мурашей да пчёл выкуривают. Не впервой оно на Москве.
— Ага, во што! Энто как при дедах ещё бывало: кто на кого сердит, пусть того красный петух спалит. Так?
— Вот, вот. Начнут Москву палить. Народ булгачит: «Такие, мол, и такие бояре вас попалили!..» А народ тёмный, глупый…
— Дурак народ, што и говорить!
— То-то ж. Таким случаем и сами зачинщики в стороне, и с недругами посчитаются.
— Шуйские с Бельскими да Глинскими?..
— Там уж кому с кем придётся.
— Так, так. То-то и ко мне людишки приходили. На духу каялись. Да невдомёк мне было: какому греху прощенья просят. Вперёд оно, словно бы…
— Вот, видишь.
— Да погоди, отче, а не будет оно и ныне, как в Коломне случилося? На свою же на шею неугомонные Шуйские как бы огню не накликали?..
— Не, ныне иное дело! Там наши земляки, новгородцы, впуталися. Больно лют на них царь… Помнит, как они ещё Иоасафа из спальни у него тащили… да бояр любимых. А тута и сам он дядьёв-то, Глинских длинноусых, не больно привечать стал. Вон, Михаилу во Ржев, на кормленье, от себя подале усылает. Конешно, зла он им не сотворит. А насолили они ему покорами за женитьбу… И коли народ встанет на Глинских, с народом государь не спорщик. Ему самому народ только одна и опора от бояр…
— Э-эх, кабы понял он!..
— Поймёт… Начинает помаленьку… А мы поможем. Вон, Адашев сказывал…
— И мне Алексей говорил. Сын ведь духовный… Да что-то плохо верится… Доброе-то слово в душе у царя, что семя, при пути брошенное: и птица его клюёт… И колымагами, колёсами тележными давит… Проку мало. Спервоначалу шибко за доброе ухватится. И дрожит весь, и чуть не плачет… А там?.. Опять блуд да сором да крови пролитие… Подумать горько.
— Говорю, не кручинься. Вон из Казанского Юрта вести добрые. Сафа-Гирею конец подходит. По ем малолетний царенок, Утямишь, двухлеток остаётся… Мы и снарядим царя на войну. Авось там отрок опамятуется, если здесь не успеем на путь направить его…
— Да чем, отче? Чем? Буен вельми, горд и предерзостен отрок…
— А ты квасы ставил, батько?..
— Что за спрос? Случалось, отче-господине… Не без того в дому.
— А который лучше: что молчком киснет ай тот, что уторы рвёт?..
— Так то квас, дело глупое… Людское сотворение…
— А то — душа, дело мудрое, сотворение Божеское. Побродит, поколи бродится… Да ежли уши и очи есть, увидит, услышит, на путь прямой выйдет, светильника не угасит в безвременье…
— Аминь, отче-господине! Твоими бы устами…
— Да грешные души уловлять?.. Стараюсь, батько… И по вере моей, по заслуге да отпустятся мне прегрешения мои мнози…
Перебирая хрустящие чётки, Макарий беззвучно зашептал молитву…
Когда Макарий кончил, замолкнувший на время, сидящий в раздумье, Сильвестр снова заговорил:
— А как полагаешь, отче митрополите: не можно бы как ни есть то злое дело упредити?.. Не попустить огня и смятения на Москве?..
— Хе-хе, батько!.. Да подумай: реку ковшом вычерпаешь ли? Так и злобу людскую… Нынче упредишь… Изловят поджигальщиков… Перехватают бояр, которы шлют холопов на разбойное дело. А завтра другие будут… И так до веку веков… А вот запрудить реку да на свои колёса воду пустить, чтобы хлеб молола, это можно…
— И то бы добро… Да как оно выйдет?..
— Не спеши. И это узнаешь во времени… Теперь рано ещё… Думаю я тут над одной вещью… Тебе показать хочу. Пойди сюды, батько…
Макарий подвёл Сильвестра к столу, где лежали картины, нарисованные прозрачными красками на стекле.
— Ох, как лепо!.. — восторгался Сильвестр. — И как ты?.. Где это ты?..
