— А так… Случаем Бог человечка послал… Видал ты, когда в стёкла разны узоры да фигуры вплавлены? Венецианская работа… Как солнце лучом кинет в такое оконце, а пятна разные или фигуры — те так на полу, на стенах и обозначутся.
— Случалось… Видывал… В Немецкой слободе.
— Вот и у меня оттудова толмачом один… Фрязин он говорит, италийский… А я мекаю, просто жидовин. Да по мне всё едино. Всякое дыхание да хвалит Господа… Занятный парень. Он бает: скоморошествовал в юности, а там и отстал. За рукомесло принялся… Да старого, весёлого дела не забыл. Чудной человек. На разные голоса один говорит. И не познать: с неба ль голосит, из-под полу ли кто говорит глухо да протяжно. Словно из могилы. А на Русь давно ему любилося. Да, знаешь, не пущают чужие государи к нам знатцев никаких. Чтобы дольше неразумными мы пожили. Всё же таки Петрусь мой… Петрусом Динарой его звать… Два раза он у самой русской границы был. От пруссов и от Нейстрии подбирался. Его ловили, раз даже батогами упарили. Не унялся мой Динара… Деньги, баяли ему, тут дюже легко наживать, на Москве. А у них — потуже. И проскочил-таки. Через Антиохию… С богомольцами… Вон куды! И показал он мне таку вещь… что…
— Какую?..
— Зело занятную… Говорит, та самая, что в поганских храмах ею мистерии египетски и чудеса лживые творили.
— Да ну?! Занятно…
— Да как ошшо! Вот не видал ты?.. А увидишь. Гляди, стемнело, на воле и в келейке моей. Как раз, что надобно. Вот я и покажу тебе. У меня готово… налажено…
Высокий старик пошёл к углу, где стоял небольшой чёрный ящик, складной, с кожаным мехом, вроде гармоники. Труба, недлинная и довольно широкая, торчала с одной стороны. Это был фонарь довольно примитивного устройства, ещё мало известный на Западе и совсем невиданный на Руси.
Зажёг Макарий масляный небольшой светильник, стоящий в задней части ящика… Вставил стекло с картинкой — и на тёмной сейчас, келейной стене ясно обрисовался карающий Бог Саваоф, окружённый огнями и молниями.
Вдруг, с переменой стекла, картина изменилась. Сильвестр увидел Адама и Еву, которых ангел пламенным мечом изгонял из рая…
Даже вскрикнул от удивления старик.
— Вот чудо!.. Какая хитрая вещь. И всё можно из неё увидать?
— Всё, что заготовишь на стекле… Так вот, как видел ты. И чем ровнее стена, тем лучше.
— Господи… Что мне на мысль пришло. Вот кабы образки пострашнее… Да так, в потемочках государю нашему показать?.. Напугать, почище чем пожарами боярскими, можно и на стезю праведную наставить…
Всё время к этому только и клонивший речь, но осторожный до конца Макарий посмотрел на Сильвестра с удивлённым видом и наконец сказал:
— Ну и умён же ты, батько! Мне бы никогда такого не придумать!.. Правда твоя: можно попытаться. Устрашение безвинное чада во исправление его — не грех, но заслуга перед Господом. Только как ты своё измышление мудрое произведёшь? Одному неспособно. Вот разве Петруса моего, который на разные голоса?..
— Вот, вот! И он нам будет надобен! — горячо отозвался протопоп, совершенно искренно убеждённый, что он сам придумал план, давно созданный богатой фантазией Макария. — Он, Петрусь твой, отче, тоже царя попужает. Как начнёт словно из-под земли рыкать. А я ошо Алёше, Адашеву мигну… Верный парень. И Никитке Захарьину сказать можно. Не выдадут. А то ежели самой царице сказать, что задумали мы есьмы царя от блуда, от гнева и от всех грехов содомских отворотить, она и сама нам первая пособница станет. Тоже ведь у меня на духу она кается. Знаю, сколько потайно слёз проливает от остуды царской скорой. Только любит мужа очень, и не корит, и весела в его очах…
— И лучше так… Дольше не опротивеет… А там, може, и в сам деле с твоей выдумкой, батько? Може, Бог даст? Действуй, батько. А я и стёклышки, которы надобно, тебе изготовлю… Так и быть.
— Пострашнее…
— Конешно…
— Его самого… Царя-отрока… И всех тех, знаешь… Казнённых… замученных… и загубленных от него.
— Ну, вестимо… А уж грех на тебе…
Оба старика принялись обсуждать в подробностях план огромной лжи, предпринятой «во спасение тысячи ближних» с самим Иваном, господином их, во главе…
И до конца мудрый Макарий оставил Сильвестра в уверенности, что поп самолично создал блестящий план нравственного устрашения для исправления царя-юноши, во благо и спасение царства.
А тот, вокруг которого кипело и бурлило всё это море страстей, происков и чистых вожделений, — сам Иван ни о чём не догадывался, только жить торопился без оглядки вовсю. За три-четыре года, со дня гибели Андрея Шуйского Иван окончательно успел стряхнуть с души робость и страх, внушённый ему в детстве своевольными опекунами, первыми князьями и боярами.
Тем более что, читая и перечитывая царственную книгу с записью деяний своих предков, — чем занялся юноша для своего поучения, — Иван часто наталкивался там на те же самые мысли и факты, какие ему приходили часто в голову совершенно самостоятельно. И, как оказывалось, думал он правильно. У него, очевидно, был врождённый инстинкт власти.
