Третий звонок полностью

Виктор. Можно сказать, двойной родственник, ma tant. Почти инцест, так сплелось. «Сапоги всмятку». Все смешалось в доме Оболенских, как дед говорит (пауза). Знаешь, сегодня сон видел, как всегда во сне все логично, пока его смотришь: сначала бывший дедов приятель, театровед, а дальше все запуталось. Он, театровед этот, мне наяву все подарки дарил. Добрый такой, интеллигент: «Какой внук у тебя, Сергей Андреевич, это что-то, ну просто с картины Рафаэля…» и всякое в таком стиле. И один раз, под сильными парами, это уже потом было, мне четырнадцать, что ли, стукнуло, он поддатый был, да и я в тот вечер попробовал для интереса…

Лена. Ты?

Виктор. Первый и последний раз в жизни. Так вот, он попросил меня проводить его до электрички, уже темно было, ну словом, понятно. Так это началось. Я, честно говоря, и раньше-то на девочек не глядел и рассказы «про это» меня мало волновали, даже раздражали, а уж после, в общем, понятно. Сегодня сон: театровед этот, покойный, потом почему-то ты с этим Дином, потом я уже почему-то, в военной форме, с отцом в Чечне. Сидим у костра и какие-то чучмеки почему-то поют мою песню на стихи Мандельштама. Ну ту, помнишь? «Я больше не ревную, но я тебя хочу». Бред какой-то, и так красиво поют. Идиотизм. Отец говорит: «Ну видишь, сын, как в Чечне здорово, а ты со мной ехать не хотел. Как твою музыку чеченцы поют? Отслужишь, сын, поступай в Гнесинское, на композиторское. У тебя получится». И я, знаешь, ma tant, как это только во сне бывает, такой большой аккорд, что все у меня получится, что отец прав и что все в ажуре. Прости, нет ничего скучнее и бессмысленнее, чем выслушивать рассказы про чужие сны. Ладно, давай подпорки, надо расходиться.

Лена дает ему костыли, поддерживает Виктора, потом утыкается ему головой в плечо.

Виктор. Спокуха, ma tant, спокуха. Прорвемся штыками, а Железняка, блин, оставим в степи. Show must go on.

Звучит музыка Фредди Меркьюри.

Праздничный стол.

За столом Черкасский, Варвара, Даша, Виктор, Ляля, Елена, Лев Густавович, немец, господин Герман Штроссе.

Тамадой Борис Михайлович Давыдов.

Давыдов. Прошу с тамадой не спорить. Пьем за Варвару. За бабушку трех внуков.

Ляля. Почти четырех.

Давыдов. Правильно. Мать двоих детей.

Ляля. Кто сказал «мать» при новобрачных?

Давыдов. Я продолжаю. Бабушка, мать, затем невеста и теперь законная жена главы мафии Черкасских. Всячески достойна, чтобы мы выпили за нее. Лев Густавович, прошу, переведи мой спич этому немцу из дружественной нам европейской страны, а то он сидит без понятия, обидится еще и перестанет финансировать твой гениальный проект.

Лев Густавович. Он притерпелся к нашей манере трепаться при нем по-русски и ничего не понимать.

Ляля. А к этому можно притерпеться, дядя Лева?

Лев Густавович. Если вдруг захочешь, на своем опыте убедишься, Ляля.

Варвара. Что значит на своем опыте, Ляля?

Ляля. Успокойся, Варик-Варварик, потом, потом, grand– maman.

Давыдов. Никакая она тебе не grand-maman, блин. Она новоиспеченный, свежий блин, только что из-под венца. Так, все заткнулись или я слагаю с себя обязанности и ухожу в отставку. Проверенным путем двух граненых стаканов, запиваемых кружкой их прекрасного фашистского пива.

Штроссе (по-немецки). Лев, он что-то о фашизме?

Давыдов. И этот перебивает. Мне только этого фрица не хватало.

Штроссе (по-немецки). Я не Фриц, а Герман, Герман Штроссе.

Давыдов. Лева, объясни ему, а то и впрямь обидится. Взялся переводить синхронно, так переводи. А ты, Лялька, учи язык.

Ляля. Я быстро зашпрехаю, когда понадобится.

Дарья. Есть такой путь зашпрехать, через подушку, двоюродная. Нет, кроме шуток. Интенсивное изучение с реальным результатом. Только в двух случаях: или в тюрьме, в общей камере с аборигенами, или через подушку.

Ляля. Добрая у меня кузина, a, ma tant?

Елена. Даша, Ляля права. Извинись.

Лев Густавович. Что с тобой, дочка? Это на тебя не похоже.

Дарья (по-английски к Ляле). I am sorry, сестра. Предки правы. Серьезно, Ляля, извини.

Ляля. Извиняю, кузина, тем более что твой совет весьма дельный. Поскольку тюрьму я отметаю…

Дарья. От тюрьмы и от сумы…

Лев Густавович. Дарья, что с тобой? Я не узнаю тебя. Ты как-то изменилась.