Виктор ему должен как-то помочь, чтобы пошёл на похороны Натальи. Кто-кто, а он должен его понять. Дома, перед арестом подумал, что именно с ним, Виктором, связалась Наталья. Никогда же не забывал, всегда помнил, что могла Наталья выбрать и Виктора. Это было бы по крайней мере понятно. Если бы тогда узнал, что она сделала с ним, Павлом, ошибку и решила вернуться к Виктору, он бы примирился. Почувствовал бы, что бессилен, - но ведь дома, в своей квартире, а не в камере, в четырёх тюремных стенах! А что теперь? Получается, и Виктор остался на свете несчастным, бессильным, потому что и его оставила Наталья.
Обеими руками схватился за голову - что это ему взбрело в голову? Когда уже наконец вспомнит всё до конца, рассудит, как оно было, чтобы не строить каких-то фантазий! Почувствовал, что перед Виктором ему ещё более стыдно, потому что виноват или не виноват, а Виктор не должен был знать, до чего у них с Натальей дошло.
Вспомнил: мёртвые стыда не ведают! Откуда это? Из какого-то исторического романа? Но всё равно. Важно, что в этом единственное спасение. Ведь коли останется жив и дойдёт до суда - его лицо, глаза, даже мозг будет жечь страшный стыд. Придется же предстать не только перед Виктором, но и перед знакомыми, коллегами по работе, матерью. Это было бы для него адской мукой! Особенно - предстать перед матерью.
Павел снова сорвался на ноги. Из конца в конец мерил тесную камеру предварительного заключения. Поднял вверх голову, взглянул на зарешёченное под потолком окошко, и жадно, как живую надежду, впитал глазами утренний свет. Нет, не смерть, а воля! Вдохнуть свежего воздуха, встретиться с людьми - пусть над могилой Натальи, лишь бы таким человеком, как другие. И люди что-то посоветуют, помогут. Собственно, здесь, хоть бы и хотел, - не причинишь себе смерть. Лучше всего было бы - током: разломил патрон, оголил провод, чтобы сразу как молния ударила в грудь. Но к току никак не добраться - даже кровать не поставишь торчком, потому что она прикована к стене. Так вот сама судьба возвращает его к жизни...
И горько улыбнулся: жизнь... в тюрьме. Неужели так и нет никакого выхода? Должен быть! Со всей силы удариться лбом о стену - и то найдёшь выход. Разбить глупую голову о каменную стену! Будь бы камера на несколько метров длиннее, чтобы можно было разбежаться - иначе только шишку на темени набьёшь. Пусть даже потеряешь сознание - в госпитале быстро поставят на ноги. А тогда и святой водой с себя не смоешь, что ты не преступник. Иначе зачем бы спешил покончить жизнь самоубийством? Хотя.... мог бы оттянуть время, а время будто работает на того, кого подозревают. Может, что-то там изменится?
И как-то невольно, скорее из какого-то отчаяния, бессмысленно ударил головой о стену. Из глаз посыпались искры - и тут же продрог.
До слёз было обидно Павлу, что он такой беспомощный, ничем себе помочь не может. Один-единственный раз хотел, было, кому-то показать, что не бесхарактерный - может быть и решительным, твёрдым, но... не слишком ли оказался твёрдым? И она никогда не увидит - что он хотел ей доказать.
Ещё раз спросил себя: почему же Наталья выбрала его, а не Виктора, или даже кого-то другого? Сначала, потому что, как только подружились, Наталья не знала, какой его характер? Поняла и сделала вывод, что он ей не пара, позже - уже замужем? Или просто кто-то намного лучше, чем он, Павел, попался ей на пути? Кто, Виктор?
Павел склонил голову. Он покорится судьбе. И пусть кто угодно допрашивает его, чтобы только не Виктор. Это его единственная и последняя просьба. А другому следователю он сразу признается в преступлении. Пусть какое угодно постигнет его наказание, даже сама смерть - без Натальи, которую так любил, зачем ему жить? И нечего больше размышлять, что оно и к чему - пусть приходят за ним, забирают...
Обеими руками стукнул в дверь:
- Откройте! Ведите меня к следователю... Нет, к самому прокурору!
Ждал, был уверен, что сразу поспешат к нему, но не шёл никто! Пришлось совсем пооббивать руки, пока кто-то у двери зазвенел ключами. Отступил на шаг, смотрел на замок. Но открылось лишь окошко, в которое заглянуло сморщенное лицо.
- Что-то хочешь? – странно, даже буднично, спросил старик.
Павел отрицательно покачал головой.
- А почему же гремишь?
Никак не мог Павел догадаться, для чего рвался из камеры и куда. Потёр ладонью лоб и нащупал шишку. Почувствовал, что болит... Сбила его с памяти та неожиданность, что у часового... или, может, просто сторожа - такое сморщенное лицо. Неужели такая плохая у него служба? Но окошко вдруг закрылось, и Павел в тот же миг пришёл в себя. Бросился опять к двери и уже по окошку забил кулаками. Часовой рассердился:
- Ну что тебе нужно?
- Ведите меня на допрос.
- Успеешь, всему своё время - и допросу тоже.
- Нет, моё время пришло. Как раз...
Старик поднял брови:
- Ладно, доложу.
Окошко закрылось.