Одно дело сказать: тогда-то, в такой-то день и в названном месте случилось нечто заслуживающее почтительного внимания. Вот как это было, говорит очеркист, строго придерживаясь действительных фактов и подробностей, создавая свою поучительную, нужную книгу. Автор же повести или рассказа не всегда держится строгой хронологии и не остается рабом действительных событий. Да и как в художественной прозе обойтись без вымысла: ведь вымышлены диалоги, ход и характер размышлений действующих лиц – вся эта плоть прозы, главный ее пласт, попросту не могут быть документально установлены.
В «Пропали без вести» задача решалась относительно просто: я отыскал своих героев на Камчатке, на Парамушире, во Владивостоке и Темрюке, подолгу говорил с ними, скрупулезно восстановил 82-дневную эпопею зимнего дрейфа катера «Ж-257» на севере Тихого океана, более того – имел возможность показать некоторым из них рукопись повести, так сказать, сверить хронометры – ведь неизбежно возникают недоразумения и несогласия даже у очевидцев, у самих участников событий.
А как быть с теми, кого нет?
Как установить, почему изо всей команды были казнены только Трусевич, Кузьменко, и Клименко?
Спросить у живых, уцелевших?
Я не стал этого делать, узнав от друзей и от того же Григория Липшица, как болезненны для живых такие вопросы: не странно ли – одни заслужили у гитлеровцев кару, другие, выходит, не заслужили? Почему? Отчего смягчилась их участь?
Повесть – как и фильм – сознательно игнорирует этот вопрос, ненужный, некорректный, – ведь этого вопроса не существует для самой истории о футболистах, которым пригрозили казнью, а они, презирая смерть, выиграли.
Какое-то время была надежда, что отыщутся документы, распоряжения гитлеровской комендатуры и они прольют свет на трагические события. Но и сегодня мы не знаем многого из важных, существенных подробностей, без которых не создать строго документальную вещь. Не случайно все писавшие прозу На эту тему использовали жанр свободной повести или рассказа, а если и гримировали их под документальность, то только слегка, поверхностно.
Уход в строгую документальность привел бы к исчезновению из «Тревожных облаков» инженера и тренера Рязанцева, его жены Вали; Седого с его важнейшей психологической темой; Павлика с его взлетом и драмой; Грачева, предателя Савчука и многого другого, неподходящего для строгой документальности. Все эти пласты и ответвления, в которых и урок, и поэзия судеб, и правда характеров оказались бы под запретом, остались бы только факты, сколько их можно было бы отыскать, остался бы очерк о случившемся, конечно же имеющий смысл и значение, но ушли бы тот эмоциональный и образный мир, та образная целостность, к которой неизменно стремишься.
Я был очень обрадован, встретив понимание у того человека, которому бы в пору настаивать на сохранении подлинных имен героев. «Я понимаю, что в киноповести могут и должны быть отступления от документальных событий, – сказала корреспонденту пермской «Звезды» дочь вратаря Николая Трусевича Светлана Трусевич после просмотра фильма «Третий тайм». – И тем не менее я совершенно забыла, что передо мной – актеры. Казалось, в воротах, отбив труднейший мяч, стоит, счастливо улыбаясь, отец, а в атаку, смертельно опасную (за выигрыш фашисты грозили расстрелом), идут его друзья Иван Кузьменко и Алексей Клименко, тоже игроки киевского «Динамо».
Немцы осуществили свою угрозу. После долгих издевательств и пыток они в феврале 1943 года расстреляли всех троих футболистов. Перед расстрелом немецкий офицер не преминул еще раз поглумиться над отцом. Истерзанного, обессилевшего, он заставил его играть с собой в бильярд. Но и в этой короткой схватке на маленьком зеленом поле отец был мужествен. Он выиграл».
Так истина, несомненное событие обрастает легендами, проверка которых едва ли возможна. Казнь отодвигается во времени так далеко, что как бы теряется ее связь с самим матчем, возникает, словно заимствованная из мелодрамы, партия на бильярде – эффектная подробность, но как трудно ее понять, объяснить, а тем более подтвердить документально! Чем дальше уходишь в сторону от главного и несомненного события, реального, но и обладающего гипнотической силой легенды, тем больше рискуешь заплутать в недоказуемом, в «легендах» вторичных и доморощенных. Хочешь оставаться стопроцентным документалистом – и незаметно теряешь ту истину и высокую правду, которая заключена в полутора часах знаменитого матча.
Для меня нет загадки в том, что и Юрий Яновский, художник безошибочного чутья и такта, и многоопытный Михаил Слонимский, и все другие писатели, обращавшиеся к этой теме, предпочли форму свободного повествования.
