Мужественная легенда, основанная не на вымысле, а на историческом факте – прежде всего сама легенда, а не повесть – привлекла внимание зарубежных переводчиков и издателей. Говорю это не самоуничижения ради, а ради истины – ради прекрасной игры в футбол, психологический и общественный потенциал которой еще не вполне исследован. «Тревожные облака» вышли в социалистических странах, на основных языках Западной Европы, включая испанский, повесть печаталась в Алжире на французском, в Бомбее была переведена на маратхи, в Копенгагене вышла к двадцатипятилетию освобождения Дании от фашистских оккупантов.
Появление повести в журнале «Дружба народов» оживило интерес кинематографистов к легендарному матчу. Движение по кругу возобновилось: новые искушения, новые предложения студий, новые варианты сценария, скорректированные быстротекущей жизнью; кинематограф, увы, более других искусств подвержен деспотизму минуты.
Но оживились и скептики. Порода эта вечна и неизносим а; теперь, когда берлинцы, нисколько не оскорбляясь, читали о знаменитом матче в своей «Роман-газете», когда Киев воздвиг памятник героям, прежние опасения отпали – но возникли новые. Не опоздали ли мы? Все это уже старина, все поросло быльем! Стоит ли угнетать зрителя, искать даже и в футболе – по природе своей жизнерадостной игре – трагедию? С подобными опасениями согласиться вполне и гласно – трудно, но погодить можно. Отчего не погодить два-три года, не отодвинуть чуть-чуть тему, ведь не исключить, а только отодвинуть, не такая уж это беда…
Быть может, кинематограф годил бы и по сей день, но вновь показал свою первозданную силу сам легендарный матч. Кинематографисты Венгрии первыми поставили фильм, прямо подсказанный киевским матчем. Легенда о матче давно перешагнула границы, кинематографисты Венгрии, располагая русским и немецким текстами повести, поставили фильм «Два тайма в аду». Действие они перенесли в Венгрию и, естественно, далеко отошли от киевских событий лета 1942 года. Да и реальности второй мировой войны в самой Венгрии продиктовали решительные перемены в сюжете: авторы не рискнули вынести матч на открытый стадион, он играется за колючей проволокой концлагеря. Хорошая по съемкам и психологической насыщенности лента оказалась тем не менее загнанной в тупик – родился фильм без взлета, я бы сказал, без неба, без катарсиса, который только и возможен при слиянии судеб футболистов и жителей оккупированного города. Чужой подвиг, не вызревший прежде в глубинах народной жизни, оказался словно бы не по росту и не по руке; талантливый режиссер в поисках выхода ударился в натурализм.
В Госкино среди прочих лент смотрели «Два тайма в аду» на предмет закупок для нашего проката. Тягостное молчание воцарилось после заключительных кадров: гнетущее ощущение от самого фильма и закрытая, запоздалая досада, что годили слишком долго и теперь миллионы наших зрителей увидят фильм и каждый скажет: как же так, ведь знаменитый матч игрался в Киеве, где же е г о герои?
И тут кто-то напомнил, что готовый сценарий лежит на Мосфильме, что режиссер Евгений Карелов готов ставить его, только бы получить добро. Скептики промолчали, и в эту паузу вдруг решился вопрос о немедленном запуске в производство нашего фильма. Фильм «Два тайма в аду» в прокат не пошел.
Мне по душе эта первая самостоятельная работа совсем молодого тогда режиссера Евгения Карелова, сделавшегося впоследствии известным мастером и так рано, так внезапно умершего. У «Третьего тайма» были и два добрых советчика, две «повивальные бабки», лучше которых и не придумаешь: режиссер Михаил Ромм и Андрей Старостин в роли футбольного консультанта. В нескольких эпизодах фильма, когда матч движется к завершению и зрители на трибунах – и, разумеется, в кинозале – уже знают об угрожающей футболистам казни, талантливая лента Е. Карелова достигла того эффекта, который предвидел Довженко. Я бывал на многих просмотрах, в праздничной обстановке и в самой будничной, в Москве и в деревенском клубе на Оке, в дни премьеры и годы спустя, – зал неизменно взрывался аплодисментами, когда Миша Скачко в броске-полете забивал последний гол – гол-победу и гол-казнь.
С выходом на экран «Третьего тайма» мы узнали и о том, кто реально способен оскорбиться правдивым рассказом о подвиге советских спортсменов. Против фильма ополчился Хайнц Шеве, мовсковский корреспондент западногерманской газеты «Ди Вельт». Незачем, писал он, ставить подобные фильмы, растравливать давние раны, ворошить горести двадцатилетней давности, а более всего вредно прививать таким образом молодежи «антигерманские настроения». «Зачем бередить старые раны, – притворно печалился журналист, – зачем оживлять старую ненависть и отравлять ею юные души?!»
Хайнцу Шеве ответили «Известия» (8.V. 1963 г.) заметкой Мэлора Стуруа «Третий тайм» и четвертый рейх», которую я здесь приведу, предоставив известному публицисту право защиты фильма.
