Единственно, что смущает, товарищи, — семейственность! Нехорошо! Не знаю, куда смотрел прежний руководитель. У нас, к примеру, в конторе «Откормсвиньябакалея» из-за этого двух бухгалтеров сняли. А у вас — что ни аттракцион — семья!
Три брата-акробата — Слезкины, силовой номер — сестры Мурадян, Григорий Кац с сыновьями — шпагоглотатели, канатоходцы Мурзилкины, а у Печкинса (это ко мне) не только дочери на верблюдах скачут и жена стойки на его лбу делает, но выбегают на манеж еще теща и деверь. Причем явно просматривается служебная зависимость.
— Ну какая? — робко спросил я.
— Прямая! Предположим, жена прыгает на ваше темя с верблюда, а вам приспичило чихнуть. Вот и плати больничные из кассы цирка.
Долго мы совещались между собой и никак не могли придумать, как этой проклятой семейственности избежать. Постепенно склонились к такому варианту.
Гриша Кац фиктивно удочерит моих девочек и устроит им фиктивный брак с наездником Мусиковым и коверным Фанько. Я фиктивно женюсь на сестре Мурадян, а моя жена свяжет себя фиктивными узами Гименея с канатоходцем Мурзилкнным. Один акробат Слезкин возьмет в супруги жену Каца, второй — сестру Мурадян и перейдет на ее фамилию. Третья Мурадян зарегистрируется с клоуном Оськиным. Потом…
Короче: теперь моя жена как супруга Мурзилкина, получит право стоять у меня на голове. Мои дочери как не мои дочери, а Каца, причем с разными фамилиями — Мусикова и Фанько, смогут скакать рядом. А вот теща и деверь, автоматически перейдя в лагерь Мурзилкина, портят картину.
Если тещу удочерит Оськин, а деверя усыновят три брата-акробата — все можно уладить.
Когда мы пришли со своим предложением к директору, то он не совсем нас понял. Тогда мы вычертили на семи листах ватмана схемы, кто куда переходит и как его называть. Но директор заартачился.
— Еще хуже, — вспылил он. — Обман! Это местный комитет быстро выяснит у соседей по квартире.
Наш председатель профкома Паша Кукин поклялся, что он никогда в жизни с этим не разберется. И вообще, абсолютная гарантия, что этого никогда никто понять не сможет.
— Я вам сам переделаю, — пообещал директор. — Никто не подкопается. И переделал.
Сестра Мурадян (нижняя), та, которая весит два центнера и крутит остальных пятерых сестер, переходит в наш номер. Моя жена заменит старшего Слезкина. Гриша Кац пополнит бригаду канатоходца Мурзилкина. Одна моя дочь идет к Мурадянам, а вторая к шпагоглотателям. Тещу устроили кормить тигра, а деверя держать горящий обруч, через который прыгает лев. Сноха дрессировщика пингвинов переброшена к укротителю снежных барсов, а его тетя… Прошу извинить…
…Кто, куда, как… и вообще, что случилось дальше, я рассказать толково сейчас не могу. Вчера сестра Мурадян впервые выжала у меня стойку на лбу. После этого я почему-то плохо все запоминаю.
Но брат-акробат Слезкин-младший еще живой.
Ему поручили сочинять некрологи, и он знает все подробности.
Этот худенький, аккуратненький старичок мне сразу не понравился. В ресторане, когда я рассчитывался с официантом, он не сводил глаз с моего бумажника. Затем его плешивую голову я видел везде, где пришлось побывать. И вот теперь сидит напротив в купе. Экая настырность! Притворяется совершенно равнодушным, но явно косит на мой карман. Я демонстративно вытаскиваю бумажник и прячу под подушку. Пусть видит. Куда ему, хилому старцу, против меня? Куда? Да я кашляну — он рассыплется! — успокаиваю себя, укладываясь спать.
Просыпаюсь от ужасного предчувствия. Лезу под подушку — пусто. Взгляд на его полку — пусто. В одних трусах вылетаю в коридор. Ах, он еще здесь. Бросаюсь к нему. Он роняет кошелек. Открывает дверь в ревущую тьму. И…
На станции дежурный лейтенант понял ситуацию с полуслова. Тотчас понеслись радиофицированные машины. Донесения передавались каждую минуту. Грабитель был выслежен, окружен и схвачен. Прыжок с поезда обошелся ему недешево: с многочисленными переломами, под конвоем его отправили в больницу.
Тщательно проверив бумажник, я к своему удивлению не обнаружил какой-либо пропажи. Однако преступник даже в бессознательном состоянии что-то скрывал в правом кулаке.
Медицинские ухищрения не помогали — он не разжимал правого кулака. Уговоры не действовали — он не разжимал правого кулака. Заметив меня в палате, он с нежностью посмотрел на правый кулак и прохрипел:
— Не отдам. Ни за что. Пусть тюрьма. Аутодафе. Не отдам.
Из-под белых марлевых повязок, как у зайца под снегом, торчали блеклые уши. Уши меня разжалобили.
— Ну, успокойтесь, успокойтесь. Я вас прощаю.
— Все равно не отдам, — снова прохрипел он, пошевеливая правым кулаком.
— Я вам, я вам дарю это. — Я показал на правый кулак.
— Не верю.
— Я сейчас напишу дарственную, сейчас, — заторопился я, вынимая авторучку. Он недоверчиво прочел текст дарственной, где подтверждалось, что содержимое правого кулака на веки вечные переходит в его собственность, и хмыкнул:
— А печати?
Я обегал весь город и поставил десять печатей. Пересчитав их, он спросил:
— А нотариус?
Я поехал и привез нотариуса.
— А где свидетели?