Целый месяц я ходил, как потерянный. Что же делать? Уволиться? Поломать стол в его кабинете? Написать письмо в центральную прессу? Я не находил себе места днем. Я не смыкал глаз ночью. И вчера выступил на общем собрании.
— Директор мне друг, — скорбно сказал я. — Но истина дороже. На производстве он еще так-сяк, а вот в быту ускоренно катится по наклонной плоскости. В субботу, к примеру, в нетрезвом виде вышиб лбом дверь моей квартиры.
Недруги оживились. Они тотчас же обвинили директора во всех смертных грехах. Остальные тоже считали своим долгом проявить смелость и принципиальность. Директору припомнили все вплоть до рюмки на новогоднем балу. Его никто не защищал, так как каждый боялся прослыть подхалимом. Собрание решительно поставило вопрос о его соответствии занимаемой должности.
Директор сидел с изумленно открытым ртом.
— Как ты мог? — в отчаянии прошептал он поблекшими губами, когда мы вышли на улицу. — Ты же знаешь, что вышиб дверь главный технолог. У него до сих пор голова перевязана.
— Правильно, — согласился я, — главный технолог. И таким образом я тактично намекнул ему о своем недовольстве. Иначе нельзя. Ты — друг, поймешь, простишь, а он может обидеться и стать врагом на всю жизнь.
— Такси, такси!
— Ну чего?
— Мне на юго-западный.
— А я на северо-западный.
— Такси. Такси! Мне на юго-западный.
— А я на заправку.
— Такси, такси! Хоть на северо-восточный.
— Мне не туды.
Всё-таки вскакиваю в машину и благополучно добираюсь до ателье.
Свой черный элегантный костюм узнаю издалека. Еще бы! Ведь шьется полгода. Быстро примеряю.
— Пуговички принесли? — неожиданно ошарашивает закройщик.
— Как, еще пуговицы? Времени нет. Заворачивайте. Обойдусь.
— Как обойдусь?! — изумляется закройщик и откуда-то приносит самые модные пуговички.
Выскакиваю из ателье и прямо в будочку чистильщика обуви. Профилактика моим туфлям в такой день небесполезна. Чистильщик лениво перебирает банки с кремом. Я нетерпелив:
— Давай, давай. Пусть кое-как.
— Почему кое-как? Кое-как нельзя, — оскорбляется он и за секунду наводит ослепительный блеск.
Тут меня осеняет. Такси, портной, чистильщик — всюду стоило сказать одно, как делалось наоборот. Кажется, я проник в великий секрет обслуживания.
Решаю немедленно проверить догадку. Заворачиваю к мясному ларьку.
— Любезный, — говорю мяснику. — Организуй килограммчик. Конечно, из костей. Мой Полкан обожает кости. А я обожаю Полкана. Мы будем вместе с ним закапывать их в песочек.
Мясник оторопело взвешивает филе без единой косточки.
Лечу в домоуправление. Ежедневно я умолял сделать ремонт. Теперь держись!
— Знаете, — потягиваясь, рассказываю домоуправу. — Просто чудесно. Просыпаешься: штукатурка падает, как шрапнель, пыль, как пороховой дым. Представляешь себя на поле брани. Бородино. Редут. Французы тут как тут. Мечтаешь. И кирпич — бац по голове.
— Митя, Федя, Ваня, — шепчет побледнев домоуправ. — Мигом на хватеру гражданина. Плачу сверхурочные.
В цветочном магазине я обнаглел.
— Хризантемы, глицинии, ландыши — какая бяка. Я хочу подарить невесте букет верблюжьих колючек и репейника. — И вышел с пышным кустом белых роз.
До парикмахерской я добрался усталым от собственного величия и могущества. Поглаживая свою гордость — густые кудрявые волосы, коротко бросил:
— Брить не надо. Голову под нулевку, — и блаженно закрыл глаза.
Когда я открыл их, в зеркале передо мной сидел щетинистый лысый субъект с перепуганным птичьим лицом.
Как выяснилось, парикмахер еще не усвоил правил бытового обслуживания.
Потапов громыхнул щеколдой и вышел на улицу. До открытия кассы оставалось еще полчаса, и он неторопливо побрел мимо зеленых палисадников. Все вокруг было знакомо, каждодневно. И медленно плыли, цепляясь друг за дружку, привычные думы.
Основных мыслей у Потапова было пять. Он их знал наизусть, но от этого они ему не были противны. О поселке (ладный, лес, речка, божье место!), о дочери (в Москву забралась, зачем?), о хозяйстве, о работе, о своей жизни (совсем неплохая, многим завидная).
Над ухом настырно зажужжало:
— Ты бы пропесочил председателя. Пусть засыплет или понасосит лужу.
— Где нам! — страдальчески морщась, двумя руками отпихивал комариную стаю сотрудник районной газеты Валера. — Вы бы, дядя Петя, сами написали. Как голос масс.
— А что, — сказал Потапов, — можно. Это была новая мысль, хотя и не основная. А нового он не чурался.
Потапов за пятнадцать минут до отправления поезда продал десяток билетов и закрыл окошечко. Станция небольшая, тупиковая, всего два пассажирских в сутки. Теперь свободен до 17.00, когда пойдет рабочий состав.
Он пошутил с уборщицей Феней, помог кладовщику, покрутился возле разгружавшегося товарняка и заглянул к свату, жившему неподалеку. Там и пообедал.
Пропустили по стопарику, съели две жирные селедки баночного посола (у них в Москве очередь, у нас сколь хочешь), умяли миску вареной картошки с мясом, запили чайком. После еды чуток подремали.
Вернулся домой к шести. В комнатах было пустынно — старуха загостилась в городе.