Традиционно у домов на скамейках сидели представители пожилого сословия, как Пётр частенько называл местных бабушек и дедушек. Бабули собирались стайками и чесали языками, говорили о том, что война и бомбежки, слава богу, не добрались до них, перемывали косточки украинскому президенту Петру Порошенко. Однажды дед проходил мимо и услышал ядовитые речи, хотел было вникнуть в разговор, но смысла не нашел. Вся речь бабушек состояла из слов «хунта», «Новороссия», «пенсия», «шахты остановились», «зарплату не платят» и тому подобных. Дед тогда постоял возле них, ничего не сказал и пошел прочь.
Вот и сейчас несколько представителей пожилого сословия восседали на деревянной лавочке, смакуя последние новости о хунте и Путине. Никитич торопился, он хотел как можно быстрее миновать группу местного сельского информационного агентства, поэтому направился по другой стороне дороги, делая вид, что разглядывает облака.
Еще несколько минут — и показались крайние хаты села. Никитич приблизился к полуразрушенному дому пьяницы-погорельца. И в этот момент почувствовал, словно что-то тяжелое кусками отваливается от него, словно шелуха от семечек подсолнуха. Стало легче дышать.
Дед протиснулся в покосившиеся ворота, прошелся по двору, заполненному мусором, битым стеклом, камнями. Там же валялась старая тумбочка, которую кто-то тянул да бросил. Посредине — древний телевизор с выбитым оком кинескопа. Повсюду виднелись грязные комки старых газет, полные передовиц об успехах посевной, выполнении планов по сбору урожая местного колхоза. Довершало картину фото полной и грудастой румяной доярки в раскрытом советском журнале «Крестьянка». Выражение ее лица демонстрировало простое социалистическое трудовое довольство. Казалось, вот она — страна мечты и обывательского счастья, но кто-то поставил завершающий штрих: на лице доярки виднелся четкий след от сапога, раздавившего все размалеванные и выдуманные реальности советского социализма. Драма побитого и покинутого сельского жилища. Дед посмотрел на отпечаток и усмехнулся. Как, однако, в жизни складывается: случайность выстраивает вещи в таком порядке, что ей бы позавидовали все сторонники современной инсталляции.
Никитич вошел в дом, пробрался между разбитой мебелью, отодвинул шкаф, зашел во вторую комнату, где из-под кровати вытащил припрятанный рюкзак с вещами с чердака, который он принес заранее. Потом отправился в сарай: среди хлама и тряпья там хранился велосипед «Украина», заблаговременно скрытый от людских глаз. Пётр вытянул велик, вытер его черную раму от серой пыли, грязи, кусочков прошлой жизни погорельца. Поставил на колеса, погладил потертое коричневое сиденье. Железный конь поблескивал блеклым хромом обода, обводкой фонаря и отражателями на педалях. Примостив рюкзак на багажник, Пётр Никитич вывел велосипед со двора на дорогу, вытянул из кармана две бельевые деревянные прищепки, залихватски прицепил их на брюки, чтобы те не попали в цепь, оттолкнулся и быстро запрыгнул. Еще секунда — и он уже крутил педали «Украины», придерживаясь направления на запад.
Пётр проехал у ставка — водного отстойника шахты имени Космонавтов, на которой так долго проработал. Увидел длинное растянутое тело конторского здания, что лежало на пригорке, как серая гусеница. Дальше была посадка деревьев, вдоль которой тянулась полоска грунтовой дороги, уводящая старика подальше от места, где он родился и уже, наверное, не умрет. Час езды по местным окрестностям, виды донбасской природы оживили деда. Он крутил педали, вглядываясь в зеленую листву на придорожных кустах и деревьях. Казалось, ветер обнял его своими руками, поднял куда-то высоко, где могут только летать птицы и сверкать звезды.
Пётр Никитич улыбался. Его довольство жизнью росло так же быстро, как и кровяное давление. Он поглядывал на зеленые декорации сельского пейзажа и глубоко вдыхал, так глубоко, что, казалось, теперь он полностью состоит из воздуха. Чувство свободы и испытываемое блаженство вызвали в старческом мозгу прилив эйфории, которая унесла деда в неведомую ему раньше легкость. Остановившись на привал, он прислонил велосипед к дереву, а сам развернул нехитрый тормозок — пару яиц, колбасу, сыр — и начал с удовольствием уплетать пищу.
— Как хорошо-то. Такое ощущение, что не было другой жизни. Я никогда не был так счастлив, — пробормотал дед. Его слова превратились в несколько «бу-бу-бу» из-за того, что рот был забит едой. Посмеявшись еще раз над собой, старик расстелил цветастое покрывало, аккуратно лег на него и посмотрел в дымчато-синее небо, видневшееся сквозь растопыренные пальцы веток. Там проплывали рыхлые, дрожжевые серые облака, солнце иногда протискивалось сквозь тучи и обливало землю яркими потоками света.
Может быть, этот приступ счастья и блаженства усыпил старика, он опустился на руки Морфея, который укачивал его, как ребенка, и мурлыкал колыбельную об иной жизни.
