— А как насчет того, чтобы общество было справедливым? Олигархов чтобы не было? Чтобы не было укропов-фашистов, которые бомбят наши города, убивают наших детей? — задорно подбросил он дрова в топку беседы.
— А у тебя что, ребенка убили? — вовсю расхрабрился старик.
Вопрос застал Ильича врасплох.
— Когда убили? — по-идиотски спросил он.
— Ну, у тебя. Ты сказал: ребенка убили. Как у тебя его убили? Кто? — поинтересовался по простоте душевной Пётр Никитич.
— Не понял. Какого ребенка? Моего? — начал кумекать Ильич.
— Да, что там произошло? — пристал дед.
— Нету у меня ребенка. Я вообще бобыль, — пролепетал комендант.
А потом вдруг замолчал, словно его ударило молнией.
— Так, подожди, подожди. Ты, значит, думаешь, что «укры» не враги? — уточнил комендант.
— А что? Чем враги? Не вмешалась бы Россия, ничего бы не было, — неосторожно ответил дед.
— Как не было? Так ты считаешь, что Путин виноват, что русских жителей Донбасса убивают? — насупился Ильич.
Тут старик осознал свою ошибку. Разговор пошел не туда — и впереди замаячили неприятности.
— Мне вообще-то пора. Бабка дома заждалась, просила к вечеру вернуться, — резко поднялся Пётр, придвинув к себе велосипед.
— Постой, паровоз. Нужно еще тебя проверить, — положил руку на руль комендант.
Старик дернулся, но крепкая рука представителя власти свободной Луганской республики указала, что освобождаться еще рано.
— Мне бабка приказала… Нада домой… Кролики жрать хотят, — пролепетал Пётр.
— Подождут твои кролики. Ответь на один вопрос.
— Какой еще вопрос? — Глаза деда забегали, руки вспотели, ноги затряслись.
— Важный, — многозначительно протянул комендант.
— Так задавай сейчас. Что волыну тянешь? — так же внезапно заботал на фене житель Большекаменки.
«Видно, это влияние местного кода культурного ДНК», — прокомментировал бы какой-нибудь киевский профессор с узкой козлиной бородкой. А в народе сказали бы иначе: «Это четкий пацанчик». Так еще недавно говорила значительная часть ближайшего поселка Кленового, куда в 60-е завезли целые эшелоны зэков: на угольных предприятиях не хватало рабочей силы. Бывших заключенных отправляли на трудовое перевоспитание на рудники, а те, в свою очередь, перевоспитывали Донбасс. Не сказать, что все проживающие там «сидящие», конечно, нет. Но местный язык впитал в себя все тюремные определения, сленг и прочее так, что создал некий фон, который привел незримо к словесным мутациям в обществе. Ведь до сих пор потомки тех, кто приехал в 60-х, работают в забоях, а «понятия» наглухо переплелись с местным колоритом. И если бы спросили Никитича, откуда у него такой лексикон, почему он вдруг позволил себе выражаться, как жители мест не столь отдаленных, то он бы недоуменно пожал плечами: не знает, откуда нахватался такого. Может, из телека, а может, когда работал в конторе на шахте.
— Что за наезд? Следи за метлой, — моментально отреагировал Ильич.
Он услышал знакомый язык, почувствовал, хоть на миг, как вернулся в прошлое, когда еще свежи были эпитеты «три по семь сидел» и «сам себя боюсь».
— А давай потом договорим, я запишусь к тебе на прием. Где-то так через месяц, — предложил дед и нацепил на брюки прищепку.
Представитель власти одобрительно посмотрел на прищепку, потом неодобрительно — на лицо старика.
— Сейчас вот что подумал, дед: ты мне сразу не понравился, вид какой-то у тебя. Епть, интеллигентный, что ли. Ответь на один вопрос: ты Путина любишь? — пошел на штурм Ильич.
Тут нужно сделать отступление и сказать об одной важной черте характера Петра Никитича — он никогда не врал. Вот как бывает: живет себе человек, ходит на работу, растит детей, на выходные выезжает в лес или перекапывает огород. Заполняет дни своего существования какими-то мелкими бытовыми делишками. И вот посмотришь на человека — ничем он не примечателен, неталантлив, не собирает целые залы рукоплещущих поклонников, не мастерит чего-то в сарае, не рисует и, не дай боже, не пишет стихи. Такой себе образцово-банальный человечишко, и память о нем исчезнет вместе с его же детьми и внуками. Вообще память — скорее количественный показатель, а не информационный.
И вот живет себе непримечательный человек — и вдруг в нем обнаруживается одна черта, которая выбивает его из стройного ряда неприметных людей. Скажем, когда наступает война, он первым идет на фронт и погибает за страну. А те, кто красиво говорил о патриотизме и любви к родине, сидят в своих домах и ничего не делают. История всегда бросает в безликую массу человечков какой-то вызов, и вся суть нашей цивилизации состоит в том, что иногда этот вызов принимают люди незаметные, неизвестные, неталантливые. Эта черта позволяет одному из сотни тысяч войти в исторические хроники.
