— А ты не думаешь, что все, что могло произойти с нами, произошло? — спросила Таня.
Он запнулся. В один момент в его сердце хлынули теплые и нежные чувства. Ему показалось, что вот он любит ее сейчас так же сильно, как и раньше. Или нет — теперь он любит Таню, ведь раньше не мог определить это чувство.
— Я подумал, что тебя люблю, — признался он.
Таня молчала. Смотрела ему в глаза. Пристально, словно хотела заглянуть как можно глубже.
— Не стоит о любви, прошу, — попросила. — Уже не нужно.
— Но почему?
— Просто уже незачем, — грустно ответила Таня.
— Незачем? Как? Что? Ты говоришь… А-а, — запнулся он, а потом дрожащим голосом продолжил: — я понимаю.
— Что именно? — последовал вопрос.
— А то, что это конец «нас». Но не могу отделаться от странного чувства, — задумчиво пробормотал собеседник.
— Какого? О чем ты говоришь?
— Не знаю. Как будто нет границ, — проговорил Илья.
— Границ? Ты о чем? — спросила Таня.
— Понимаешь, нет чувства завершенности. Будто я плыву по морю, на карте должна быть суша, а ее нет — вот в чем трагедия, — продолжил Кизименко.
— Я понимаю, почему ты так рассуждаешь, — девушка поправила волосы.
— И почему? — немедленно решил узнать Илья.
— Так бывает, когда человек не находит себя. Ты приехал ко мне потому, что думал вернуться не ко мне, а к себе. Хоть на один день, — произнесла Таня.
— Может быть. Наверное, я болен? — забеспокоился он.
— Дурачок, — улыбнулась она, — конечно, нет.
— А что тогда? — спросил Илья.
— Дело в людях в целом. Драматизм современности — это драма в самоопределении. В хаотичном мире человеку тяжело найти свое место, занять нишу, в которой он осознает себя, обретет свое «я», поймет, кто он, зачем живет. Постсоветское общество сплошь заражено эпидемией слабого самоопределения. Обычные люди составляют фоновую массу в государстве — народ, не знающий до конца, чего он желает. Этот народ не в силах рассмотреть себя в социальной структуре, мечется из стороны в сторону. Отсутствие видения государства начинается с отсутствия видения и понимания собственной жизни. Людям нужно чаще задумываться о себе, а потом винить власть и политиков, которые лицемерно пользуются этой пустотой в самоопределении для корыстных целей, — резонно заметила Татьяна.
— Мне не хватает твоих слов. Будто бы у меня иногда дефицит букв. Я могу притронуться к твоей руке? — проговорил он с нежностью.
— Можешь, но это уже ничего не решит, — ответила она.
— Почему?
— Через две недели у меня свадьба, — тихо произнесла Таня.
— Как? Как же так? Почему мне никто не сообщил? — забеспокоился Илья.
— Когда ты уехал учиться, я думала, ты меня бросил, — с обидой продолжила девушка.
— Бросил? Ну, как бы и да, и нет. Я не понимал, кто ты есть для меня, — разоткровенничался он.
— И кто я для тебя? — серьезно спросила Таня.
Илья замолчал, обдумывая ответ.
— Ты та, дыхание которой всегда слышно, — наконец просто сказал он.
Она смотрела на его лицо. Как он повзрослел. Возмужал. Появились усы и короткая профессорская бородка. Воин-профессор.
— Это я всегда чувствовала. Тогда, помнишь, мы говорили о книгах, а ты так смотрел на меня, — улыбнулась девушка.
— Я и сейчас смотрю, — подтвердил лейтенант.
— За просмотр плату не беру, но уже не нужно, — попыталась отшутиться Татьяна.
Подошел официант, принес салат с печенкой в кисло-сладком соусе. Приборы звякнули о стол.
— Я часто думала о тебе. Просто вспоминала. А потом поняла, что так и не узнала тебя. Как можно узнать родного человека, — поделилась девушка.
Илья посмотрел на нее. И вдруг почувствовал тупую боль. Где-то там, за пределами кожи, вен, мышц, крови — там, куда не доберется ни один хирург, — в душе.
— Я скучал по тебе, — проговорил он.
— Я тоже, — автоматически ответила девушка.
И вдруг у ее глаз заблестела слеза. Таня отвернулась и смахнула ее рукой.
— Знаешь, я ведь уезжаю из страны. Наверное, навсегда, — произнес Кизименко.
— Навсегда? Как это? Такое бывает? Зачем? — спросила она его.
— Наверное, потому, что многое о жизни мы понимаем после того, как узнаем смерть. Я еще не понял, что такое бытие, — ответил он.
— Бытие? Ты опять усложняешь, наше место здесь, в кафе, в этом городе. Наше предназначение — счастливо жить у этой серой вечной реки, — отреагировала Таня.
— Я не знаю. Как будто живу не я, а мой двойник. А я только наблюдаю за его поступками. У тебя такое бывает? — проговорил Илья.
Девушка улыбнулась.
— Всякая жизнь двойственна. Я думаю, что как бы человек ни прожил, его существование истинно. В один момент он захочет признать, что поступал правильно, но иногда не может этого сделать. Потому что где-то в сознании всегда остаются пути, по которым он не пошел, не достиг другой точки бытия. Но не всем это дано, мне, например, нет, — подытожила Татьяна.
Они еще долго разговаривали, а за окном билась в судорогах и приступах эпилепсии метель, бросалась на стекло кафе и рассыпалась белым снегом.
— Мне пора, — решил Илья и протянул руку.
— Береги себя, — пожелала Таня. А потом легонько провела по грубой мужской коже нежной ладошкой.
