Лёхины глаза стали круглыми от ужаса. Его взгляд метался, как пойманный в клетку зверь, уши отказывались слышать звуки, поток электрохимических реакций в мозгу, казалось, затормозил, не торопился обрабатывать услышанное.
— Повтори. Повтори, падла, — повысил голос шахтер.
— Я не знаю. Пойми, там было две гранаты, — взволнованно ответил Илья.
Лёха смотрел на него широко раскрытыми глазами, тяжело дышал. Они стояли друг напротив друга, Никитич хотел было вставить слово, но потом решил промолчать. И вовремя, потому что в эту секунду Лёха внезапно сильно размахнулся и ударил Илью. Размах выдал удар, и Кизименко успел отодвинуть голову, кулак врезался в плечо. Недолго думая, он пригнулся и выкинул апперкот в противника. Но удар пошел вскользь и вместо подбородка пришелся по правой стороне челюсти и щеке. Через секунду нога Лёхи ударила в левый бок противника, который, пытаясь увернуться, упал на пол. Стараясь воспользоваться преимуществом, соперник вскочил на ноги и прыгнул к лежащему врагу. Тот со всей силы ударил ногой в коленку, так что послышался жуткий хруст. Лёха упал, а Илья резко поднялся и навалился всем телом на неприятеля. Скрутил руку, завел ее за спину Лёхи, одновременно перевернул его тело и оказался верхом на нем. Тот пытался вырваться, но бывалый солдат еще сильнее сдавил руку, выламывая ее. Острая, почти невыносимая боль пронзила конечности Лёхи, и он взвыл, как подбитый пес.
— Отпусти, отпусти, я тебя убью, — простонал он.
Илья тяжело дышал, крепко держа его.
— Я не знаю, кто попал в дом. Может быть, и я, но это война. Никто не может быть застрахован. — Он пытался найти разумные пути выхода из конфликта.
— Война? Что ты мелешь? Какая война? Ты их убил. Всех, кто мне так дорог. Чем ты оправдываешься? Отпусти, сука, ненавижу, я тебе горло перегрызу, — мычал житель Песков.
Дед попытался унять сокамерников, негромко причитая, что их услышат и тогда карцер грозит всем троим. Но никто не обращал на него внимания. Илья уперся и не хотел ни отпускать, ни добивать противника, а тот крыл его матом.
— Зачем ты пришел на мою землю? Почему ты приперся к нам? — стонал он.
— Да потому что не я войну начал! Как ты не понимаешь? Виноваты Путин и свора местных дебилов, которые бегали с криками «путин памаги», — на одном выдохе ответил Кизименко.
— Кто? Это люди, наши люди. Их держат за животное в стойле. Как мы живем! Ты видел? Что Украина нам дала? Нищету, голод, унижения. Нас считают быдлом. Сволочь, ты убил их, убии-и-и-и-л, — на этом месте Лёха разрыдался.
В его голове все смешалось. Почему Бог его так наказывает? Он ведь никогда никого не убивал. Даже Ленке не изменял. Жил своей тихой жизнью, полз по земле, как насекомое, среди сотен таких же насекомых. Каждый из них тянул свою палочку и крошку хлеба, тем и выживали. Чем он провинился? Где этот грех карающий, розги бьющие, крест распинающий? Почему Бог допустил, чтобы он пережил своего ребенка? Почему он?
Лёха плакал как мальчик. Было видно, что в его душе, как в резервуаре, скопилась боль, подкатывавшая и иссушавшая горло. Но он держался. Сколько дней? Не знает. Для него прошли даже не годы — десятилетия. Века. Он пил из чаши горя и не мог ее испить до дна, ибо она каждый день переполнялась. Ничего не помогало: ни водка, ни женщины. В его жизни осталось только одно лекарство, которое на мгновение исцеляло его, препятствовало еще большей ломке, — война.
Несколько минут он плакал, пока Илья держал его. А потом Лёха понял, что положение проигрышное, нужно искать другой выход.
— Пусти, прошу тебя, — проговорил он.
— Не могу, — ответил Кизименко.
— Пусти, — повторил лежащий, — я не буду тебя бить.
В ответ противник хмыкнул.
— Я тебе не верю, не дурак, — сказал он.
Лёха тяжело дышал, дед сидел поодаль, наблюдал за двумя разъяренными мужиками, решил не вмешиваться.
— Пусти. Я тебя не убью, но потом достану тебя из-под земли. Пусти, — попросил он.
— И ты хочешь, чтобы я тебя отпустил? После этих слов? Ты смеешься! — заявил Илья.
— Не сейчас. Не сейчас. Отпусти меня, я тебя не трону. Обещаю, — уговаривал житель Донбасса.
— Да как мне тебе поверить? Что я, ветреная баба, чтобы верить глупым обещаниям? — попытался шутить Дальний.
В это время противник попытался выскользнуть, но бывший лейтенант еще крепче и больнее вывернул ему руку.
— А-а-а, сука, — Лёха застонал. — Пусти, обещаю, что не трону. Не сегодня. Клянусь.
Илья задумался. Держать так своего врага бесконечно он не мог, да и у самого руки уже затекли.
— Клянешься? Чем? — попытался найти хоть какую-то подстраховку россиянин.
— Клянусь памятью своей семьи, — ответил Лёха и притих.
Несколько секунд Кизименко молчал, а потом ослабил руки, встал, отошел на пару шагов от противника. Тот, кряхтя, медленно поднялся, растер руку, а потом, сильно хромая, попрыгал к нарам. Видя скачущего Лёху, как в одной знаменитой майдановской припевке, россиянин улыбнулся.
— Ну, вот теперь и ты не москаль, — пошутил он.
— Шо? — не понял Лёха, держась за коленку.
— Да ниче, не обращай внимания, — ответил Дальний.
Тут в разговор встрял молчащий доселе Никитич.
