Я прыгнул раз пять или шесть, и каждый раз скафандр упрямо гасил движение, фиксируясь на камнях. Я ругался с ним, словно с живым и очень тупым человеком. Скафандр, вероятно, считал тупым меня.
Наконец он смирился. В очередной раз коснувшись поверхности после прыжка, я не «прилип» к камням, а оттолкнулся и прыгнул снова.
Выше, дальше, быстрее — как в олимпийском лозунге.
Это было как при работе на компьютере, где старательный текстовый редактор пытается выправить незнакомое слово, превратить «паяц» в «паять», к примеру. Если программа совсем тупая, то воевать с ней можно до бесконечности. Но хорошая программа после третьего или пятого повторения начинает подозревать, что такое слово существует, и больше не пытается его выправить.
Вот и у меня со скафандром случилось что-то подобное. Мы словно притёрлись друг к другу.
К сожалению, к Селене так притереться не получалось.
Мне удалось разогнаться, не знаю уж, до какой скорости, может быть, до тридцати, а может, и до сорока километров в час. Я взмывал в чёрную пустоту, нёсся над опускающимся вниз «склоном», а опустившись — отталкивался. Наверное, скафандр как-то гасил удар, иначе я поломал бы ноги. Низкий вес мало что значит, дело в массе, а она всегда неизменна.
Главная проблема заключалась в том, что я не знал, куда занесёт меня прыжок. Управлять собой в движении без атмосферы я уже никак не мог. Оставалось лишь прыгнуть и ждать — что окажется под тобой.
Вначале мне везло, склон был ровным.
Потом я опустился на россыпь мелких и острых камней, чудом не вывихнул ноги и, оттолкнувшись, ушёл в сторону с маршрута.
Потом я перелетел через трещину шириной метров десять и неизвестной глубины — сплошная тьма, дна не видно. Может быть, край Селены готовился отвалиться по этой линии…
Потом был кратер со скользким дном. Не знаю, на чём повело мои ноги, на лунной пыли, припорошенном песком льду или металлической жиле. Но я упал, долго катился по поверхности, разбил лоб и выпачкал шлем кровью. В то, что «стекло» не разобьётся, я уже твёрдо верил, но это всё равно было неприятно. К тому же пришлось вновь разгоняться…
Но вот за что скафандр можно было благодарить бесконечно — он обо мне заботился.
Я уж не говорю про то, что он впитывал все физиологические жидкости — кровь со шлема тоже как-то незаметно исчезла. И даже про то, что температура оставалась комфортной, не было ни жарко, ни холодно.
Он, похоже, ещё и поил меня. В какой-то миг в горле совсем пересохло, я мимолётно пожалел о том, что никаких поильников тут не предусмотрено… и вдруг жажда исчезла.
Может быть, чешуйчатая ткань прилипла к моей коже, вросла в неё, дотянулась до сосудов? Или тут действовали какие-то устройства, о которых я и не догадывался, направлявшие жидкость прямо в кровь или желудок?
Я не думал об этом.
Я прыгал, глядя на карту, где мерцали два огонька, красный и зелёный.
Видит ли моё приближение девушка Ника?
Жива ли Милана?
Я словно отключился от всего, кроме движения. Запретил себе думать о чём-то другом. Моя спасительная шпага превратилась в короткую дубинку с гардой, «склон» вёл всё ниже и ниже, Земля висела за спиной, и где-то там, в центре Москвы, ждала меня Дарина… которой я вновь изменил.
Мерзкая, трусливая мысль вдруг мелькнула в сознании: если Милана погибла, то этот безумный любовный треугольник, в котором я мечусь, исчез.
Нет, только не подумайте, что я этого хотел!
Но — мысль проскочила.
Если бы я верил в Бога, то подумал бы, что человек изначально склонен ко злу. Грехопадение, козни дьявола и всякое такое.
Но Бог и космические пришельцы как-то слабо совместимы, мне кажется.
Люди и без дьявола умеют быть мерзкими. Просто нам удобно перекладывать на других свои грязные мыслишки и делишки.
Я вдруг представил, как отреагировала бы Дарина, услышь она мою мысль о Милане. Да она бы отшатнулась с омерзением, не сомневаюсь!
Так что же, Изменённые лучше, чем мы?
Да. Наверное, лучше.
Может быть потому, что связаны Гнездом. Если Слуги — это эгоизм в абсолюте, безразличие к чужим мыслям и чувствам, то Изменённые — их полная противоположность. Нет, они не коллективный разум, не скованные единой волей разумные насекомые, но они чувствуют друг друга. И я это ощутил, когда был призван.
Только бы Милана осталась жива!
Я не пытался засечь время, да и не знал, способен ли на это скафандр. Может быть он и кофе мне мог сварить, да только как это понять, инструкция не прилагалась.
Но мне кажется, что прошло около часа, прежде чем пространство перед глазами неуловимо изменилось. Словно мигнул кадр на экране: вот я в очередной раз взмываю вверх, передо мной плоская унылая равнина; в следующий миг на ней появляется неуклюжая посадочная ступень «Орла», а за ней — вырастает из грунта тёмный купол чужого корабля.
Я вернулся в зону маскировки Инсека.
Каждый следующий прыжок я делал всё короче и короче, и то ли успел научиться такому передвижению, то ли мне просто повезло, но я даже ни разу не упал, остановившись метрах в пятидесяти от «Орла».
Привалившись спиной к трубчатой опоре, сидела Милана.
