— О! Мой нечастый клиент. Сейчас-сейчас, я заканчиваю…
Он принял из рук монаха тонкую твёрдую пластину из серебристого материала и скрылся за шторой. Интересно, что это — ведь явно не кристаллы… Какой-нибудь чек? Обязательство выплаты?
Монах разглядывал на меня.
У него было совсем мальчишеское лицо. Добродушное, улыбчивое. Было трудно думать о нём в женском роде.
Я тоже улыбнулся в ответ, хотя мне было невесело на него смотреть. Или всё-таки на неё?
— Максим, — сказала монах. — Я про вас знаю.
Неожиданно она протянула мне руку. Это было так странно, что я пожал её в ответ. Ладонь была совсем человеческая, и кожа не гладкая, как у жниц и стражей.
— Меня тоже звали Максим, — сказала монах. — Представляете? Мы тёзки.
В ней (всё-таки в ней, не в нём) была какая-то удивительная наивность. Чуточку детская, а чуточку от учёных чудаков из старых книжек. И, несмотря на нелепую внешность, монах мне нравилась.
— Здорово, — ответил я. — У вас всё хорошо?
— Да, — она кивнула. — Я сейчас уйду. Сложный заказ, очень редкий мутаген. Семь часов уходит на изготовление. Мутаген составной, много элементов, трудно сделать и трудно применить.
— Ого, — сказал я, будто знал сроки приготовления мутагенов. — Вы меняете хранителя?
— Нет-нет! — она замотала головой. — У нас хороший хранитель. Она рассказывала про вас… Мутаген хранителя делается девять часов. А это мутаген монаха. У нас будет новый друг!
У меня что-то ёкнуло в груди. Где-то в огромном раменском Гнезде ждёт мутагена мальчик или девочка. Скоро он или она превратятся в такое вот… существо.
Но ведь альтернативой была бы смерть?
Это лучше, чем изменяться насильно, как делают Прежние?
Верно?
— Странно, — продолжала монах. — Я даже не сразу поверила, но печать Гнезда сошла с тебя… — она помедлила, — оставив активный след. Ты можешь говорить со своим Гнездом?
— Да.
— Удивительно, — сказала монах. — Может быть, ты напишешь завещание? Чтобы после твоей смерти тело отдали на изучение в наше Гнездо? Я буду изучать твой мозг с почтением и благодарностью.
— Спасибо, подумаю, — ответил я, борясь с подступающим приступом тошноты. Монах смотрела на меня так, словно искренне сожалела, что я ещё живой. — Скажи, а почему нельзя войти в Призыв повторно?
— Почему нельзя? — удивилась монах. — Можно! Но волновая печать изменит тебя. Сильнее любого мутагена, совершенно необратимо и непредсказуемо. Понимаешь, в первый раз клетки ещё помнят исходное состояние и могут стать… почти обычными… — она осторожно коснулась пальцем моей щеки. — На самом деле они уже не совсем человеческие.
— А… — промямлил я.
— У тебя совсем другая биохимия крови, изменились тонкие нейронные структуры, активировались спящие фрагменты ДНК… много всего изменилось. Я думаю, твои ногти растут в два-три раза быстрее, и ты не сможешь иметь детей.
— А-а-а… — снова сказал я.
Не то, чтобы я мечтал жениться и завести потомство! Тем более с Дариной это и невозможно, но…
Но почему я этого не знаю?
Почему мне не сказали?
Ногти, значит, быстрее растут?
— Печать Гнезда, — продолжала монах воодушевлённо, — это очень сильная и опасная вещь. Она даже для самого Гнезда опасна! Если её снимет кто-то чужой, то он получит полный доступ к Гнезду… к любому Гнезду. Но, к счастью, для этого нужно иметь твоё осознанное согласие. И особые технологии.
Я почувствовал, как пальцы сжимаются в кулаки.
Я вспомнил себя, растерянного и испуганного, и Продавца, небрежно предлагавшего мне «купить Печать по хорошему курсу».
— Вы подумайте о завещании, Максим, — посоветовала монах.
Я кивнул.
Слишком много всего и сразу.
Как бы я хотел вернуться на два дня назад!
Чтобы этого ничего не было!
Ни Продавцов, ни Прежнего, ни Слуг… ни Миланы…
Мы с Дариной в её комнатке — и больше никого и ничего. Я рассказываю какую-нибудь ерунду, например, о найденных недавно кристаллах или о забавном разговоре с друзьями. Она слушает, положив голову мне на плечо и перебирая пальчиками мои пальцы. Потом говорит, что в Гнезде всё по-старому, что она учит куколок, что дети, которые ещё недавно не могли ходить и умирали, не очень-то хотят учиться, а предпочитают бегать, прыгать и орать во всё горло, но ничего, так всегда бывает, день-два, и они поймут, что учиться — важно и интересно… как хорошо, что есть я, что я прихожу, что я всё такой же… что я люблю её…
«Много всего изменилось…»
А моя любовь к ней — это моя любовь? Или последствия Печати?
— Я что-то не то сказала, — произнесла монах озабоченно. — Знаю, я много говорю с людьми. Это так интересно…
Вернулся Продавец. Аккуратно поставил перед монахом пластиковый контейнер, сказал:
— Проверяйте.
— Я постараюсь быстро, — пообещала монах, бережно открывая крышку.
