Кто-то готов умирать за веру, кто-то готов умирать за правду, кто-то за других людей. Кто-то готов умереть за ложь, если её красиво подать. Вот те мальчишки, что просились в Гнездо, разве трудно им задурить головы и отправить на «подвиг»? Но это ещё ничего.
Куда чаще люди готовы убивать, даже зная, что сами умрут. Безумная школота, приходящая на урок с папиным ружьём и полным портфелем патронов. Обвешанный динамитом террорист — не идейный, а просто желающий убить побольше народа. Наёмник, едущий на войну не ради идеи и даже не ради денег, а ради возможности «пострелять из арты по мирняку» и получить свой адреналин.
— Максим… Макс!
Я посмотрел на Елену. Она, оказывается, трясла меня за плечо.
— Надо уходить, Макс. Там… всё чисто? — Елена кивнула на конференц-зал.
— Там очень грязно, — сказал я задумчиво. — Но да, там стало куда чище, чем раньше.
— Надо уходить!
Если честно, я не верил, что нам удастся уйти. По всему музею звенели какие-то тревожные сигналы. Внизу суетились люди, большая часть двигалась в сторону выходов, но кто-то метался из стороны в сторону. Тонкий женский голос выкрикивал:
— Любочка! Кто видел Любу? Быстро ко мне, всё потом, Верочка, брось мольберт…
Наверх, к счастью, никто не двигался. И откуда раздались выстрелы и крики, похоже, никто выяснять не спешил.
— Пойдём, — согласился я. — Мне кажется, мы сделали всё, что могли.
Мы сбежали по лестнице. Я подумал, что и сумку, и сеткомёт мы оставили где-то наверху, и это улики, но ведь мы всё равно наверняка попали на видеокамеры, и когда их просмотрят, нас опознают и найдут.
Не вышла у нас тихая диверсия. Не получилось бросить кристаллик в пунш и уйти незамеченными, уж слишком пунш оказался необычным…
Но я вдруг подумал, что в любом случае рад тому, что увидел. Слуги, убивающие сами себя… редко когда справедливость торжествует так явно и так ярко.
Внизу лестницы нас едва не сбила с ног крупная немолодая женщина в форме служительницы музея, мечущаяся из стороны в сторону, а потом вставшая у лестницы и раскинувшая руки. Глаза у неё сделались совершенно безумные, она выкрикивала:
— Задымление! Задымление!
Никакого дыма и огня не было, конечно. Наверное, она видела свой персональный кошмар — сгорающие без следа бесценные полотна. Но свою ноту в общую симфонию паники она вносила, люди начинали озираться и ускоряли шаги. Мы обогнули её и, смешавшись с толпой, стали пробиваться к выходу.
Несколько раз нам попадались охранники, но они, похоже, были больше озабочены тем, чтобы вывести людей наружу, в лица не вглядывались и никого остановить не пытались.
Может быть, эти крики про задымление сыграли нам на руку, все пытались покинуть музей, а не разобраться в происходящем.
И через пару минут мы, вместе с другими посетителями, вырвались из кондиционированной прохлады в тёплый апрельский вечер. С набережной доносились сирены пожарных машин, а мы, не сговариваясь, пошли в сторону центра.
— Надо от стволов избавиться, — сказал деда Боря деловито. — Не то, чтоб это помогло, но…
— Отдашь пистолет мне, — ответила Елена. — Я избавлюсь.
— И в кафе бы зайти, — добавил деда Боря.
— В туалет? — устало спросила Елена.
— Почему сразу в туалет? Хочу выпить рюмку! Нервы шалят! Да, в туалет… тоже…
Мы зашли. Всё равно надо было где-то присесть, не передавать же оружие прямо на улице.
Это было крошечное кафе, на пять или шесть столиков. Нам нашёлся один свободный. Елена и деда Боря заказали коньяк, я попросил зелёный чай покрепче.
— Пуэр? — спросила официантка, совсем молодая девчонка. Интересно получается, в магазине ей бы коньяк не продали, а на работе она его нам продаёт.
Жизнь вообще устроена очень фальшиво, пока не соприкасается со смертью.
Я кивнул. Пуэр так пуэр. Ценник был конский, но как-то меня перестали волновать деньги.
— Я вас ненадолго покину, — сказал деда Боря и пошёл к двери туалетной кабинки.
— Совсем дед сдаёт, — негромко сказала Елена, глядя ему вслед. — У него была онкология, Максим. И он не хочет проверяться и лечиться. Говорит: «Сколько есть, все мои».
— Так нельзя.
— Когда человек теряет смысл жизни, ему всё можно, — вздохнула Елена. — Это он ещё взбодрился.
Вернулся деда Боря, я встал и пошёл по его маршруту. Когда вернулся, на столе уже был чайничек с чаем и два бокала с коньяком на донышке.
— Помянем Виталия, — сказала Елена.
Просто это у них было. Как-то совсем просто.
Умом я понимал, что им тяжело и больно, но вида они не подавали. Старики-разбойники…
— А вам можно, деда Боря? — спросил я.
— В чём проблема? — сварливо ответил он, залпом выпив коньяк.
— У вас же кровь… ну… в туалете, — неловко сказал я.
— Глазастый, — ответил он раздражённо.
— Боря! — выпалила Елена.
— Что Боря?
— Давно у тебя кровь в моче?
Он заёрзал на стуле.
— Слушай, Леночка, мы же кушаем…
— Мы пьём.
— Тем более!
— Давно?
— С неделю. Да не волнуйся ты так, это же явно камень идёт.
Елена выдохнула. Посмотрела на меня.
— Извини, Максим.
Я пожал плечами. Крови я сегодня навидался достаточно, она меня уже не смущала.
— Сейчас мы закажем такси, — сказала Елена. — И я повезу тебя в клинику.
— Ну к чему это…
