И остаётся ли после этого смысл с человеком?
Видимо, нет.
Тогда получается, что смыслы, о которых говорил Инсек, это, всё-таки, информация. Но не простая, а переработанная, пережитая человеком. Так из пустой породы шахтёр достаёт золотые крупинки или алмазы. Но можно достать и не заметить, алмаз в природе выглядит как серый камешек. Его надо разглядеть, огранить…
Так и с информацией.
Нужен разум, чтобы создать и осмыслить что-то новое. Чем больше информации, тем больше силы. И где-то там, в конце пути, сингулярность и Высшие. А ещё дальше, возможно, просто Высший. Один, вобравший в себя всю информацию и всю силу. Абсолют.
Да ну нафиг такие мысли, рехнуться от них можно!
Я нашёл в столе рулончик скотча, собрался было обмотать им коробочку. И покачал головой, когда понял, что делать этого не надо. Будет закрыта — не откроют. Кристаллы пропадут…
Пошёл на кухню, в два больших пакета сгрёб всю еду из шкафов и холодильника.
Ещё раз окинул взглядом свой бывший дом.
Вышел в подъезд, поднялся на этаж выше, отпер дверь родителей своим ключом.
У них было прибрано, пусть и стоял лёгкий, едва уловимый запах старости: мебели, десятилетиями стоявшей на одном месте; тяжёлых пыльных штор; пищи, лекарств и отцовского одеколона. Одеколон хоть и пах цитрусами, но я его запах помнил с детства и потому он тоже казался древним.
Я поставил коробочку на полку, где её должны будут заметить если не сразу, так через день-другой. Пакеты с едой оставил на кухонном столе, только молоко, куриные окорочка и пачку масла убрал в холодильник. Родители вернутся, поймут, что я заходил. Но не забеспокоятся, решат, что просто занёс продукты.
Не хотел я сейчас с ними разговаривать. Сразу почувствуют, что со мной что-то не так.
Действительно хорошо, что они стали чаще выходить из дома.
Дарина встала передо мной и сказала:
— Будь моим зеркалом.
— Это как? — не понял я.
— Говори, как я выгляжу?
Я внимательно осмотрел Дарину. Она была в кроссовках, синих джинсах, застёгнутой у ворота рубашке цвета индиго — городской унисекс, без всяких выделяющихся деталей. Разве что яркая оранжевая бандана, прячущая короткую стрижку, притягивала взгляд. Широкие «зеркалки» скрывали глаза.
— Ты замечательно выглядишь, — сказал я. Мы были в её комнатке, и она даже включила яркую лампу, чтобы мне было удобнее.
— Непонятно, что я жница?
— Нет. Ничуть.
— Комбинезон не проглядывает?
— Нет.
Дарина не захотела снимать свой костюм жницы, надела человеческую одежду поверх него. На мой взгляд, никто бы в ней Изменённую не заподозрил. Но она нервничала.
— Зря я зеркало выбросила, — сказала она. — У меня было когда-то. У Наськи есть, но не хочу её беспокоить.
— Прилипнет, не оторвать, — согласился я. — Да всё в порядке, ты выглядишь самой обычной человеческой девушкой.
— Ладно, — неохотно кивнула Дарина. — А сам-то ничего? Уже поздно, а ты прошлую ночь не спал.
— Немного поспал, — ответил я. — Да ничего, правда. Я не усну, даже если лягу. Весь на нервах.
— Что-то случилось?
Я покачал головой.
— Ничего… неожиданного. Я расскажу тебе потом.
Если бы я рассказал, что с нами было, как мы пришли в музей и уничтожили полсотни Слуг… ну, допустим, большей частью они себя сами уничтожили, но всё-таки… Никуда бы мы тогда не пошли. Дарина суетилась бы, беспокоилась, пыталась придумать выход, ругала бы меня — несомненно.
Я не хотел этого. До того момента, как я заберу у Продавца возвратный мутаген и дам жнице — пусть она ничего не знает.
Потом поговорим.
Обо всём.
А сегодня будет обычный вечер, словно ничего не происходило в последние два дня. Словно я таскаю Дарину по Москве, пытаясь дать ей хоть немного того, чего она была лишена.
И спать я действительно не хотел. Не смог бы уснуть. Да и опасно было возвращаться домой.
Сегодня, завтра, послезавтра, но за мной придут.
Другое дело, в чём вообще нас можно обвинить?
Убитые петрификационными пулями рассыпались в песок и анализу не поддадутся. Остальные убили себя сами. Так что обвинение предъявить трудно.
Но нервы, конечно, помотают изрядно.
Поэтому я должен успеть сделать две вещи — отдать Дарине возвратный мутаген и доложить Ивану о выполнении задания. Она станет человеком, а сын Виталия вернётся на Землю — у него ведь тут мать, не пропадёт.
В общем-то за это уже стоило рисковать.
Если бы не погибший старший…
— Максим? — спросила Дарина, заглядывая мне в глаза. — Да что с тобой?
— Камон, — я улыбнулся. — Вписка топчик, пофлексим.
Дарина поморщилась.
— Максим, прекращай!
— Ты должна соответствовать не только одеждой, — наставительно сказал я. — И общаться должна не как зумер-перестарок или нуб из деревни.
— Какой кринж, — Дарина поморщилась. — Ты же не такой, Максим. Идём, уговорил.
— Вот, — одобрил я. — Ведь умеешь, когда хочешь!
Было около десяти, когда мы вышли из Гнезда. Ни куколок, ни жниц по пути не попалось, Гнездо по-прежнему было пустым, почти разорённым. Я почувствовал его неодобрение — Гнездо не любило, когда кто-то выходил, особенно ночью. И мысленно одёрнул: «Оставь девчонку в покое, у неё должна быть и человеческая жизнь кроме вашей!»
Кажется, в ответ я уловил иронию.
