Она спала. Ей снился сон. Она помнит, что во сне была ночь. Она знает, что видит сон, но сон из сна принадлежит другому сновидцу. Во сне все чернеет, чернеет до предела. Она просыпается во сне и видит, что в ее яви-сне все черно. Пугается. Хочет зажечь свет, но не может дотянуться до выключателя. Ах, если бы ее рука выросла. Но это бывает только во сне, а она бодрствует. Бодрствует? Рука начинает расти, растет и добирается до того конца комнаты (она это чувствует, ей кажется, что рука еще чернее, чем чернота сна-яви), но медленно, очень медленно, м, е, д, л, е, н, н, о, пока рука ползет к свету, к выключателю, кто-то, голос, считает наоборот, с девяти до одного, и точно в ту секунду, когда он досчитывает до нуля, рука достает выключатель, и вспыхивает белый-белый невообразимый свет; ужасная, леденящая белизна. Никакого звука, но она боится или понимает, что был взрыв. В страхе встает с постели и убеждается, что ее руки — вновь ее руки. Может, выросшая рука была еще одним сном во сне. Но все равно ей страшно. Неизвестно зачем идет на балкон. Ей открывается ужасающий вид. Вся Гавана, а это все равно что сказать — весь мир, пылает. Здания рушатся, кругом развалины. Зарево пожаров, взрыва (теперь она точно знает, что произошел апокалиптический выброс: она помнит, что во сне думает именно такими словами) освещает все, как днем. Из руин появляется всадник. Это белая женщина на коне бледном. Она скачет к дому с балконом, по странной случайности нетронутым, висящим среди кусков обугленного железа; всадница останавливается под балконом, закидывает голову вверх и улыбается. Она обнажена и у нее длинные волосы. Леди Годива? Но нет. Эта всадница, эта бледная женщина — Мэрилин Монро. (Она просыпается.)
— Что скажешь?
— Ты же у нас толкователь снов, любитель откровений и врачеватель безумных. Не я.
— Но интересно, согласись.
— Возможно.
— А еще интереснее то, что наша подруга, моя подруга видит этот сон часто, и иногда она сама скачет на коне, всегда на белом.
Он промолчал.
— В этом сне много чего заложено, Арсенио Куэ, как и в том, который нам с тобой рассказывала Лидия Кабрера, помнишь? Когда ты заехал к ней на новой машине, и она подарила тебе каури-оберег, а ты передарил его мне, потому что не веришь в магию негров, и тогда она рассказала нам, что много лет назад ей приснилось, что над горизонтом встает красное солнце и все небо и вся земля умываются кровью, а у солнца было лицо Батисты, и через несколько дней случился переворот Десятого марта. Мне кажется, этот сон тоже может оказаться вещим.
Он все молчал.
— В снах много всего, Арсенио Куэ.
— Есть многое на свете, друг Сильвестре, что и не снилось твоему всезнайству.
Я улыбнулся? Кажется, да, припоминаю.
— Что ты хочешь знать?
Я перестал улыбаться. Куэ страшно побледнел, кожа обтянула восковой череп. На меня смотрел череп. Мне вспомнилась рыба.
— Я?
— Да. Ты.
— Насчет сна?
— Не знаю. Тебе виднее. Я уже давно, часами чувствую, вижу, что ты хочешь мне что-то сказать. У тебя слова чуть ли не сами изо рта выпрыгивают. К чему ты спросил что-то там про Вивиан, подгадав с мнимым Эрибо?
— Не я его увидел.
— И сон не тебе снился.
— Нет. Не мне. Я предупреждал.
