— Нет, но зато я довольно цилиндрический, — я пустил в него шесть смеховых пуль: бестолковых, слепых, беспощадных, уж не знаю как попавших в цель: — И потом, неизвестно ведь, что хуже: быть джентль-меном или ша-маном?
Он вышел с поднятыми руками, я подумал, сдается. Но нет, он направился к раковине, вымыть руки, посмотреться в зеркало и поправить пробор. Он помешан на своем косом проборе. В жизни он не левша, только в Зазеркалье.
— А ты, стало быть, вообще ни во что не веришь?
— Верю. Много во что, почти во все. Но не в числа.
— Потому что считать не умеешь.
Это правда. Я с трудом складываю.
— Ты же сам сказал, что математика сродни лотерее.
— Математика-то да, но не все составляющие арифметики. В магию чисел верили еще до Пифагора с его теоремой, наверняка еще задолго до египтян.
— Ты веришь в драгоценные камни из колье Мадам Фатальность и из почек Доньи Фортуны. А я совсем в другие вещи.
Он смотрел в зеркало и проводил рукой по заостренным от полуночничанья скулам, по бледным щекам, по раздвоенному подбородку. Узнавал себя заново.
— Это мое лицо?
Что я говорил? Елен Троянский, Эней Виргилианский, Иней Сиберианский, Улей Медвянский — извращенец, словом:
— Лицо человека, который в возрасте двадцати двух лет затерялся в джунглях и сумел выбраться, но при этом не разбогател? Своей жизнью я опровергаю Дядюшку Бена, не того, который Анкл, не того, который на банке, а брата Вилли Ломана, Бена.
— Бен Тровато. С Энон Э. Веро. Они не родственники.
— Ты сам все знаешь. Знаешь, что я рисково жил.
— И живешь.
— Да, рисково живу.
Бедняга Ницше бедняков. Ниче на Кубе.
— А как иначе. Все мы рисково живем, Арсенио Люпен. Все под Богом ходим.
— Под смертью. Всем нам суждена смерть, ты хочешь сказать.
— Жизнь. Всем нам суждена жизнь, и надо ее прожить, как ты выражаешься, на полную-преполную.
Он показал на меня пальцем из зеркала, я не понял, правым или левым.
— Наоборотник. В кино, в литературе или в настоящей жизни? Или, как в старых моногрэмовских сериалах, придется дожидаться последней серии? Которая называется «Разоблачение, или Билли Кит наносит ответный удар»?
Он крутанул воображаемый велосипедный руль.
— В кино ты веришь.
— Не верю, я им живу. Я вырос в кино.
Теперь он писал на зеркале невидимые буквы.
— А в литературу?
— Я всегда печатаю на машинке.
Он изобразил — вышла пародия, скорее на машинистку, чем на писателя.
— Веруешь в письмо или в писания?
— В писателей.
— Веруешь, падла, в отче Гюго, иже еси на Олимпе и dans le tout[179] Парнасе?
— Never heard of them[180].
— Но в литературу веришь, так?
— С чего мне в нее не верить?
— Веришь или нет?
— Да, да. Верю, конечно. Всегда верил и буду верить.
— А какая разница между буквами и цифрами?
— Не забывай: два человека, которые сильнее всего повлияли и до сих пор влияют на историю, за всю жизнь и слова не написали, да и не прочли.
Я глянул на него в зеркале.
— Ради бога, Куэ, какое старье. Христократ. Твой дуэт в мифически-мистическом митозе делится на Христа и Сократа. Когда ты говоришь «литература», милый, я всегда подразумеваю литературу. То есть еще одну историю. Но, принимая твое предложение, спрошу: где были бы Один и второй без Платона и Павла?
Вместо ответа вошел пожилой мужчина.
— Que sais-je? C’est à toi de me dire, mon vieux[181].
Мужчина, мочась, посмотрел на нас. Так удивленно, будто мы говорили на древнегреческом или арамейском. Кто он, ранний пророк? Поздний платоник? Плотин по нужде?
— Moi? Je n’ai rien à te dire. C’etait moi qui a posé la question[182].
Мужчина закончил писать и обернулся к нам. Не застегнувшись. Подняв руки. Вдруг он заговорил, и то, что он сказал, поразило нас безмерно — если что-то в этом подлунном мире еще способно нас поразить.
— Il faut vous casser la langue. À vous deux![183]
Сраная Немезида. To defatecate. Француз. Пьяный француз. Chovin rouge[184]. Куэ пришел в себя быстрее, чем я, и подступил к нему, Что ты, бля, сказал, кому отрезать, а потом в синхронном переводе à qui vieux con à qui dis-moi[185], взял за грудки и пихнул к писсуарам старика (самозванец как-то внезапно одряхлел), который в замешательстве бормотал mai monsieur mais voyons[186] и размахивал руками, как утопающий на мелководье. Тут только я сообразил вмешаться. Подхватил Куэ за подмышки. Он вроде еще не протрезвел, и бедняга француз, которому из языка Мольера сделали отварной язык, отцепился от нашего колышущегося треугольника и, споткнувшись пару раз, выбежал за дверь с цилиндром. По-моему, у него так и свисали два галстука. Я сказал об этом Арсенио Куэ, и мы думали, из толчка нас увезут прямиком в морг. Чуть не померли со смеху.
Когда мы вышли, его нигде не было. Я подумал, Куэ тоже собрался уходить, но он только выглянул за стеклянные двери.
— А дождь-то, блин, еще идет.
Потом он расхохотался и сказал, ле мюдак est sorti meme sous le pluie. He went wet away singing in the rain[187]. Я оценил. По дороге обратно за столик он спросил меня из-за спины, в стиле Орсона Уэллса, которому так умело подражал, кровожадно, как свежевыбритый Аркадин:
