P. S. Не забудь вовремя написать предисловие. Помнишь, что получилось на той неделе. Шеф рвал и метал и извергал ФАБ (наш спонсорский стиральный порошок). Отдашь Вангуемерту.
12 черный
Примечание …………………
Писатели Север …………………
Уильям Кэмпбелл, не состоящий ни в каком родстве со знаменитыми производителями консервированных супов, родился в 1919 году в графстве Бурбон, Кентукки, и перепробовал множество профессий, пока не открыл в себе писательское призвание. В настоящее время проживает в Новом Орлеане, преподает испанскую литературу в университете Батон Руж, Луизиана. Автор двух бестселлеров («All-Ice Alice» и «Map of the South by a Federal Spy»), рассказов и статей в самых популярных американских журналах. Он также работал в качестве специального корреспондента «Спортс Иллюстрэйтед» на прошедшем недавно в нашей столице II Гаванском ралли. Его гаванские впечатления и стали источником вдохновения для этого замечательного рассказа, опубликованного в журнале «Beau Sabreur». Автобиографические детали при этом — всего лишь хитроумный литературный трюк, ведь мистер Кэмпбелл — убежденный холостяк, убежденный трезвенник и ему не исполнилось еще и сорока. Этот короткий рассказ с длинным названием, таким образом, вдвойне или втройне интересен для кубинского читателя, и «Картелес» счастлив первым представить его вам в испанском переводе. Мы вверяем вас ему — и наоборот.
— Говна-то, — сказал я.
— А завтра ты заметку отдать не можешь?
— Придется встать ни свет ни заря.
— Ты хотя бы перевод закончил.
— Надеюсь.
— Что значит «надеюсь»?
— Просто взял перевод Рине и переставил пару прилагательных.
— И существительных.
Я улыбнулся. Взял бумажки со стола, снова скатал и швырнул в угол.
— В жопу.
— Тебе виднее, — сказал Куэ.
Я вытащил купюру и положил на стол.
— Это еще что? — спросил Куэ.
— Один песо.
— Я вижу. Что ты, мать твою, делаешь?
— Плачу.
Он натужно, театрально захохотал.
— Ты все еще витаешь в воспоминаниях.
— Что?
— А то, что ты Чоло, старик. Не слышал, что сказал официант?
— Нет.
— Ты только что выпил цикуты. Подарок от заведения. Я не слышал.
— Или ты размышлял о верности, неверности, правдости, легальности перевода Рине Леаля, буквально Легального?
— Дождь кончился, — вот что сказал я в ответ. Мы встали и вышли.
Больше дождя в ту ночь не намечалось.
— Время доказало правоту Брийя-Саварена, — сказал бредущий, оглядывающийся, жестикулирующий Куэ, — сегодня более ценно открытие нового блюда, чем новой звезды. (Указывая на космос.) Звезд столько!
Небо было ясное, и под его куполом мы зашагали к «Националю».
— Надо было насос купить, чтоб воду откачивать. Приглашаю тебя прокатиться на лодке.
Я не ответил. Кругом было темно и тихо. Даже запойная кукла скрылась во мраке и молчала. Пьяна дождем. Куэ больше ничего не сказал, и гул наших шагов отдавал историей. Тишь на небе длилась не одну светоминуту. Подойдя к машине, — даже раньше, потому что фонарь на стоянке по-прежнему горел, — мы увидели, что кто-то накрыл ее и поднял стекла.
— Закрыли как следует, — констатировал Куэ, садясь, — сухо-сухенько.
Я опустился на сиденье для самоубийц. Мы тронулись, и он притормозил у въезда, вышел, разбудил охранника и хотел оставить ему на чай. Он не взял. Это был тот же самый другой Рамон. Друзья моих друзей — мои друзья, сказал он. Спасибо, ответил Куэ, доброй ночи. Дазатра. Мы уехали. Он высадил меня у дома через пять минут, хотя дом в четырех кварталах ходьбы, — для Арсенио Эйнштейна Куэ наикратчайшая линия между двумя точками — это изгиб Малекона.
— Я полумертвый, — сказал он, потягиваясь.
— Тьфу на вас.
— Новас Кальво?
— На вас всех. И на него тоже, ладно уж.
— Не собираюсь опять умирать сегодня ночью. Как говорит
— Пусть он будет твоим спутником в вечности, раз уж ты один идешь домой.
— Старичок, ты забыл о Старике.
— О Старике и горе?
— Le Vieux М, который сказал, что le vrai néant ne se peut sentir ni penser[192]. A уж тем более поведать.
— Quel salaud![193] Вот уж кто великий наоборотник.
Он дернул ручник и по инерции развернулся в полоборота ко мне. Куэ жил на космической орбите, и ни гравитация, ни трение, ни сила Кориолиса не могли унять его порывов.
— Ты ошибаешься.
Мне вспомнилась Ингрид Бергамо, бедняжка, которая думала, что Бустрофедон, бедняжка, правильно говорит вместо «ты ошибаешься» «ты ужасаешься». Ингрид Mo, лысая, Иренита Керли, та, сегодняшняя, с ее домашней химией, двойняшки, кто увел мой лак «Тони», признавайтесь (одного из двойняшек звали Тони), и Эдит Кабелл, вдвойне бедняжка, со своей жанностливостью д’Арк и траппистской плешью втроем легко составили бы ансамбль Керли, Ларри, Mo. The Three Stooges. Бедняжки. Бедняги. Все. И мы вдвоем бедняги. Зачем с нами не было Бустрофедона, чтобы нас было трое вместо двоих? Хотя оно и к лучшему. Он бы не понял. Здесь нет картинок. Одни шумы да еще, может, ярость.
— Неужели? Насчет Сартра, блаженного Августина Третьего Тысячелетия, твоего Third Coming[194]?
— Нет, что ты, нет. И не насчет меня. Насчет тебя.
— Wordswordsworth[195].
