— Да кто бы нас с Тёмой пустил к нему на последний звонок, — покачал головой Максим и рассмеялся. Их с братом голоса звучали звонко, громко, в унисон друг с другом, почти сливаясь в единую мелодию. И в этот момент они снова казались настолько похожими, близкими, по-настоящему родными людьми, какими и были когда-то. Но не сейчас. Сейчас между ними стояла глухая стена, и всё, что им оставалось, — довольствоваться редкой возможностью докричаться из-за неё.
И я боялась предположить, что именно произошло между ними и разрушило ранее крепкие родственные узы.
— А я понятия не имею, смотрел ли вообще Никита Хатико. Он же вроде терпеть не может драмы и мелодрамы, — пожал плечами Артём и, снова глянув на меня, приложил руку к губам и прошептал: — Зато я точно помню, как маленький Максимка плакал после Дамбо.
— А я помню, как ты плакал, когда тебе дали только третье место на конкурсе рисунков. И было тебе тогда… — Максим прервался, увидев, как Тёма выпучил глаза и начал отчаянно махать руками в воздухе, призывая того замолчать.
— Я предлагаю мир! В этой войне не будет победителя.
К счастью, продолжалась беседа относительно мирно. Артём рассказывал забавные истории, в которые он попадал несколько раз, когда опрометчиво забывал заранее изучить особенности менталитета и традиции малых народностей, часто становившихся объектами заказанных ему фотографий. Я вспоминала о том, как отзывалась о нём Рита, и вполне понимала, почему он настолько всем нравился: помимо очевидной харизмы и обаяния было в нём кое-что почти неуловимое, что притягивало к себе и мгновенно располагало. Такая по-детски чистая, не обременённая проблемами любовь к жизни.
А с другой стороны, стоило лишь откинуть эмоции и включить разум, как становилось видно, какой он ещё ребёнок. Даже эгоизм, легко прослеживающийся в его поступках и словах, был естественный и неосознанный, не имеющий ничего общего с холодным расчётом или желанием получить именно для себя всё лучшее сразу. Эгоизм младенца, только познающего мир: просто делать, что хочется, абсолютно не осознавая, как это скажется на других.
Близилось время ужина, со стороны кухни начинали распространяться потрясающие запахи еды, тонкими ниточками обволакивающие мои рецепторы и дёргающие, дёргающие подобраться поближе и хотя бы одним глазком посмотреть на то, чем можно добиться настолько яркого аромата, в котором мне удалось распознать лишь нотки муската и базилика.
Повинуясь этой магии, мы все дружно двинулись на кухню, где тут же получили от Никиты гору тарелок, бокалов и столовых приборов с указанием отнести всё в гостиную и начать сервировку стола, пока они с Джулией закончат готовить. Максима отправили поискать наиболее подходящее вино, долго перечисляя ему все необходимые критерии поиска, из которых я смогла усвоить только слово «брют».
Давно успело стемнеть, на улице слышны были раздающиеся где-то неподалёку салюты, не стихающие вот уже третий вечер подряд. И обстановка в доме становилась тёплой и уютной, словно на плечи медленно опускалось любимое пушистое одеяло, мягкими объятиями укрывавшее от всех невзгод и дающее ощущение защищённости. Так всегда случалось в моменты, когда вся семья собиралась вместе, отбрасывая все пререкания и оставляя на потом недомолвки. Несмотря на то, что семья эта была не моя, меня всё равно затягивало в атмосферу общего праздника.
Держа в руках увесистую стопку тарелок, я подтолкнула дверь в гостиную бедром и начала осторожно протискиваться внутрь комнаты. Пока не подняла взгляд и не окаменела от увиденного.
Артём целовал своего друга Мишу, и делал это совсем не по-дружески. Его пальцы гладили смуглую шею и зарывались в угольно-чёрные волосы, двигаясь уверенно и умело. И если лежащие на талии Артёма руки Миши ещё можно бы засчитать как неубедительную и затянувшуюся попытку отодвинуть того от себя, то пылкие и яростные движения их губ напрочь лишали меня возможности придумать ещё какое-нибудь оправдание происходящему.
Не знаю, как я вообще смогла найти в себе силы просто сделать шаг назад и позволить двери медленно закрыться перед своим носом. Сердце испуганно отстукивало удары один за другим, и мне хотелось бы, чтобы секунды пролетали с такой же скоростью и хоть один из них двоих сообразил бы выйти за пределы комнаты, пока туда не решил заглянуть кто-нибудь ещё.
Потому что во мне жила непоколебимая уверенность, что Максим такого не переживёт. Хотя, если вспомнить о его вспыльчивости и существенной разнице в комплекции с братом, с большей долей вероятности не переживёт их разборок как раз-таки Артём.
Учитывая всё, что рассказывал мне о брате Максим, какими бы эмоциями это ни сопровождалось — чуткостью, раздражением, заботой, обидой, — не приходилось сомневаться, насколько близким он оставался для него даже на фоне заметного разлада в их нынешних отношениях. «Мы были нужны только друг другу» — так он сам сказал мне когда-то, и я приходила в панический ужас от одной лишь мысли, что вскрывшаяся правда может навсегда оттолкнуть его от самого родного человека.
— Поль, ты чего тут застряла?
