— Только в очередь не выстраивались, — с горькой усмешкой покачал головой Максим, — поэтому я ничуть не удивился, когда Ян внезапно куда-то свалил и оставил почти бессознательную Колесову на Артёма, а тот попросил меня немного с ней посидеть. А когда она пришла в сознание, то впала в дикую истерику. Я вызвонил Тёму, и нам вместе кое-как удалось её успокоить, но он сам очень испугался и обо всём мне рассказал. Судя по всему, Наташа даже не поняла, что, кроме Тёмки, во время её истерики там был и я тоже — тогда мы с ним вообще были похожи, как две капли воды. И не думаю, что ей будет приятно узнать, а я никогда и никому об этом не рассказывал и не рассказал бы, не услышь ты всё сама.
— Это ведь получается… — у меня на языке так и крутилось «изнасилование», но произнести вслух просто не хватало духу. Не перед тем, чей ранее любимый брат принимал в этом участие. — Это… принуждение?
— Я не знаю, как это правильно назвать, Поль, — тяжело вздохнул он, наверняка и сам догадавшись, какую формулировку я подразумевала. — Она как бы была не против, но ей не хватило бы духу отказать Яну, даже предложи он ей почку наживую вырезать, и все это знали. И уж Артём-то знал получше многих, они ведь очень близко общались и до сих пор, несмотря ни на что, в отличных отношениях друг с другом. А тогда она… — Иванов замялся, и в этот раз у него покраснели даже уши, а голос окончательно стих, — тогда она плакала и спрашивала, как Ян мог просто уйти.
Меня тряхнуло от мороза, пробежавшегося по коже, и я быстро подтянула ноги на кровать, обхватила руками колени и упёрлась в них лбом, позволив вновь появившимся слезам щедро заливать свою одежду. Это всё было больно, так больно, словно кто-то воткнул вилы мне в грудь и проворачивал, неторопливо и с нажимом крутил их, наслаждаясь тем, как разрывалась кожа, дробились рёбра и все внутренности превращались в кровавое месиво.
То, что происходило между Наташей и Яном, не имело ничего общего с любовью. Это было ненавистью, манипуляциями, жестокостью, болезненной зависимостью — чем угодно, но не тем светлым и искренним чувством, ради которого стоит жить. И мне хотелось возвести руки к небу и спрашивать, как же она умудрилась, как же не поняла, как же позволяла так долго и планомерно уничтожать себя?
А потом спросить, как она выдержала всё это. Как вообще можно выдержать столько предательства от того, кого любишь, и не сойти с ума?
Понимание приходило ко мне медленно, подкрадывалось вместе с тёплыми мужскими ладонями, которые легли на плечи и провели по рукам, аккуратно схватили совсем уже заледеневшие пальцы. Вместе с дыханием Максима, которым он пытался мои пальцы отогреть, прерываясь лишь для того, чтобы пройтись невесомыми поцелуями по каждой костяшке. Вместе с тем, как он ловко подтянул плед и укутал меня в него, положил мою голову к себе на колени и нашёптывал на ушко какие-то банальные нежности.
Я впервые влюбилась по-настоящему именно в него. Были какие-то милые мальчики в моей первой школе, про которых я напрочь забывала при первых же незначительных проблемах с оценками. Был Дима Романов, тащиться по которому было равносильно вступлению в фан-клуб какой-нибудь восходящей звезды Голливуда. Но с Ивановым всё стало иначе, по-особенному, и совсем не в том смысле, как обычно хочется девушкам. Никакой сопливой романтики, роскошных букетов или трёх килограмм конфет, предшествующих нормальному приглашению на свидание или первому поцелую. Он швырнул в меня землёй, бесчисленное количество раз обозвал, довёл до слёз и помог искупаться в грязи. Он доводил меня придирками, изводил шутками и продолжает доставать своим талантом ляпнуть какую-нибудь дурость в самый неподходящий момент.
А я всё равно налюбоваться, наслушаться, надышаться на него не могла. Пыталась объяснить себе, что это потому что взаимно — первый раз, и возраст уже, гормоны бушуют и подталкивают в крепкие объятия. Но на самом деле просто любила его так, что передать словами это уже не получалось. Зато получалось прочувствовать. Потянуться ближе к нему и вдохнуть в себя воздух, только что вылетевший из его рта, а потом смаковать, перекатывать эту эфемерную сладость на языке и испытывать от этого блаженство.
И чем же я отличалась от Наташи, на самом-то деле? Я не знала о Максиме ничего, кроме того, что рассказывал он сам. И при этом умудрилась довериться ему настолько, что практически сбежала из дома, отдалась и готова простить всё, лишь услышав в его голосе грусть, хотя всегда считала себя разумной. Но эмоции брали верх, они с лёгкостью укладывали зародыш рациональности на лопатки и затыкали ему рот, не позволяя испортить момент, когда можно снова насладиться близостью любимого человека.
