Натка же влюбилась в Яна совсем ребёнком и пронесла это чувство сквозь многие года, не сдаваясь и не отказываясь от него. Она оказалась готова на всё, даже, наверное, на слишком многое, чтобы быть вместе с ним, задействовав и детскую наивность, и юношеский максимализм, и девичью веру в «он исправится». Может быть, взамен всех тех жертв ей было достаточно просто вот так же лежать у него на коленях и прикрывать глаза от удовольствия, пока пальцы ласково перебирают волосы. Может быть, для неё он когда-то был, есть и будет совсем другим, таким, кто действительно смог бы оценить и заслужить её жертвы?
Может быть, в отличие от неё, мне не понадобятся и долгие годы, чтобы окончательно растаять в своей любви. Я уже стала зависима.
***
Тихий, нерешительный стук я упрямо игнорировала, не собираясь поддаваться и выныривать из приятной, нежной дымки, окутывающей тело и мысли. Но монотонный звук, как назло, повторялся снова и снова, и по мере того как спасительный туман развеивался под грубым натиском реальности, мне становилось так паршиво, что почему-то хотелось застонать и забиться в какой-нибудь тёмный угол, как раненый зверь.
Кстати, забиться подальше — это отличная идея, и именно её реализацией я занялась незамедлительно, пытаясь перевернуться на другой бок и уползти куда-нибудь от настойчивого раздражителя. Но не вышло, потому что лицом я внезапно упёрлась в преграду. Мягкую и с таким знакомым потрясающим запахом…
— Всё же разбудили тебя, — с грустью заметил Иванов, на чьих коленях я умудрилась снова вот так внаглую заснуть прямо среди бела дня, и тут же громко гаркнул: — Открыто!
Дверь в его комнату медленно приоткрылась, и в образовавшуюся щель воровато сунулась голова Артёма, первым делом сосредоточенно переводящего взгляд с меня на своего брата. Но, раньше чем я подумала о странностях в его поведении, он резко дёрнулся назад, и брошенная Максимом подушка угодила в дверной косяк.
— Теряешь форму, Макс, — насмешливо заметил Артём, на этот раз уже уверенно зайдя внутрь и нагло облокотившись плечом о шкаф. Его расслабленное и самодовольное выражение лица ничуть не вязалось с той обидой, которая должна была остаться между братьями после недавнего яростного спора. — Никита потребовал подняться и спросить, придёте ли вы перекусить.
— Передай нашему Гордону Рамзи, что мы ещё подумаем, — ответил Максим и любезно придержал меня за плечи, помогая удержаться в вертикальном положении, с трудом поддающемся мне после сна. Потом раздражённо зыркнул на до сих пор торчащего в комнате Тёму и попросил того неожиданно приглушённым и усталым голосом: — Скройся с глаз моих, а то придушить тебя хочется.
— Когда-нибудь в этом доме мне перестанут угрожать смертью? — обиженно буркнул он и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.
— Максим, может, не стоит с ним вот так? — осторожно поинтересовалась я, не будучи до конца уверенной в том, хочу ли на самом деле влезать в их отношения.
Хотя уже сделала это, сковырнув старые раны своим появлением и в жизни Максима, и в этом доме. И ведь я правда искренне не хотела доставлять никому проблем, а в итоге влезла в чужое грязное бельё и из-за своей эмоциональности стала причиной очередной ссоры между братьями, чьи отношения и так были натянуты до предела.
И к ворочавшемуся в животе тягостному отвращению после всего рассказанного мне прежде теперь примешивалась ещё и ненависть к себе. К той самой до противного правильной девочке Полине, живущей внутри меня и стремящейся всё подстроить под идеально-прилизанную картинку мира, когда-то нарисованную воображением с маминых слов. Именно этой дотошной искательнице справедливости нужно сунуть нос куда не следует, подслушать чужой разговор, подсознательно надеясь ухватиться за факт чужой лжи и вывести всех на чистую воду, не думая о последствиях, не волнуясь о том, что правда может причинить окружающим людям боль, может оказаться настолько мерзкой и гнетущей, что её лучше не знать.
Сейчас я как никогда понимала Иванова. Через его прикосновения, сквозь кожу чувствовала его стыд, раздражение, тоску. Ему бы не хотелось, чтобы я знала столько подробностей его прошлой жизни.
И я понимала, что мне бы их знать тоже не хотелось.
— Не переживай, Тёма вообще не умеет обижаться. Поэтому его все так обожают. В отличие от меня, — Максим попытался улыбнуться, но вышло совсем натянуто, и, замешкавшись, он быстро чмокнул меня в висок, а сразу после этого резко и почти испуганно отстранился. Впервые за очень долгое время нам было настолько неуютно рядом друг с другом, что у меня снова возникали трусливые мысли о побеге домой, и останавливало от этого опрометчивого поступка лишь осознание того, что подобный выбор наверняка станет началом конца для наших с ним отношений.
— Я долго спала?
— Ну… больше часа.
— Насколько больше? — мой взгляд зацепился за унылую дымчатую пелену за окном, сменившую слепящий солнечный свет, встречавший нас после пробуждения. Иванов замешкался, взъерошил волосы на затылке и всё же выдавил из себя лёгкую улыбку.
— Три с половиной.
