— Вот не стыдно тебе, а, Макс? Я тебя малышом на руках носил, и где теперь твоя благодарность?
— Да у нас разница меньше двух лет, на каких руках ты мог меня носить, придурок?
— Приподнимал над полом и ронял вниз головой. Теперь вот понимаю, что зря — с возрастом это сказалось, — фыркнул Артём и, заметив резкое движение в свою сторону, бросился прочь от брата, одним прыжком перемахнув через диван и выдав жалобное «помогите!».
Глядя на то, как Ивановы дурачатся и пытаются свернуть друг другу шеи (или не свернуть — по ним вот так сразу и не поймёшь), я очень красочно представляла себе идиллию в этом доме. И заключалась она вовсе не в тихих семейных вечерах с разговорами по душам, обсуждением последних новостей или выстраиванием амбициозных планов на будущее. Здесь уют прятался за сарказмом, внезапно выливаемым на тебя ушатом ледяной воды, за ребяческими тычками и пинками, которые эти взрослые дети не стеснялись отвешивать друг другу при первой же возможности, и за искренним, заразительным смехом, эхом прокатывающимся по всему дому.
Когда из кухни начал вовсю расползаться пряный запах готовящегося глинтвейна, от которого я до сих пор как наяву ощущала наши горячие и терпкие поцелуи в парке, мне особенно сильно захотелось свернуться клубочком под боком у Максима и дышать часто-часто, чтобы успокоить бешено колотящееся от приятных воспоминаний сердце и как можно глубже вдохнуть в себя его аромат. А ещё хотелось сказать, какая же я дура, что готова была уйти этим утром, даже не попытавшись выслушать его и узнать правду.
Наверное, мне просто подсознательно нужно было найти вескую причину сбежать как можно скорее. Потому что не только каждый день, а каждый час рядом с ним связывал меня невидимыми путами чувств, которые стремительно разрастались и становились крепче, не оставляли ни единой возможности выбраться. Я думала об этом постоянно, ощущала, как утопаю всё глубже, неминуемо, неотвратимо, а сделать с этим ничего не могла. И ведь на самом деле не хотела ничего с этим делать.
Просто млеть от наслаждения оказалось уже достаточно.
Вечер обещал быть действительно потрясающим: в очаге на веранде разводили огонь, плетёные диваны заполняли всеми имевшимися в доме подушками и пледами, не надеясь согреться за счёт одного лишь глинтвейна, а крайне довольный Никита принёс из своей комнаты гитару, поглаживая её с таким трепетом и восторгом, что только ленивый (то есть я) не воздержался от пошлых шуток на этот счёт.
Ожидаемые гости лучший друг Никиты по имени Ярослав со своей девушкой — приехали как раз в тот момент, когда мы все поудобнее рассаживались на диванах, с горящими от предвкушения глазами наблюдая за огромной кастрюлей с ароматным алкоголем. Максим как раз делал ставки, через сколько минут на меня найдёт опьянение, я в ответ слегка прикусила его за хрящик уха, заодно шёпотом пообещав, что с таким длинным языком ему тоже придётся волноваться за свою жизнь, пока мы спим в одной комнате.
Было так потрясающе хорошо, настолько волшебно, что я предпочла отмахнуться от пронзительного воя тревожной сирены, вовсю разносившегося в сознании, и сосредоточиться только на ощущении счастья, тёплыми волнами накрывающего моё тело.
— Полинка? Романова? — смутно знакомый девичий голос заставил меня вздрогнуть и тут же обернуться, открыв рот от изумления.
— Алина? — на всякий случай переспросила я, в глубине души лелея надежду, что сейчас меня просто растолкают и этот момент окажется лишь частью какого-то нелепого сна. Потому что это Москва, чёрт побери, и среди десятка миллионов человек я не могла столкнуться здесь именно с ней.
— Вот это сюрприз! — довольно искренне воскликнула она, дёргая за рукав своего парня. — Мы с братом Полинки были одноклассниками!
«И не только…» — пронеслось у меня в мыслях, пока я старательно натягивала на себя подобие дружелюбной улыбки.
***
Языки пламени стелились по серым камням очага, прорывались за их пределы и игриво облизывали жаром наши колени; алым маревом отражались от стеклянных стен и прорывали холодную мглу своим тревожным светом, создавая атмосферу таинственности и волнующей интимности.
Никита со своим другом по очереди напевали песни под гитару, горячий глинтвейн обжигал горло и разливался по телу терпкой истомой, приятной тяжестью сползавшей в низ живота. По мере того как плед и свитер перестали достаточно согревать меня, а количество уже выпитых мной стаканов перевалило за отметку три, я как-то постепенно переползла из-под бока Максима прямиком к нему на колени, при этом вцепившись в него руками и ногами так крепко, словно детёныш, опасающийся потерять маму среди опасных тропических зарослей.
Фантазия неизменно подкидывала мне образ двух светловолосых и голубоглазых мальчишек, притаившихся снаружи и завороженно наблюдавших за происходящим на веранде сквозь стекло, и чем отчётливее я представляла их детский восторг, тем больше нежности испытывала к этому огромному, тёплому и самому надёжному парню, в чьих объятиях пригрелась.
Моему парню. Мо-е-му.
