— Я поеду с тобой, — решительно сообщил Максим, хватая свою куртку с вешалки, пока я мелко дрожащими от страха пальцами пыталась управиться с молнией на своей. Я бросила на него быстрый взгляд, с удивлением отметив, что он когда-то успел натянуть на себя одежду, причём не домашние брюки и футболку, а джинсы и свитер.
— Нет.
— Что значит нет, Поль? — не терпящим возражения голосом поинтересовался он и перехватил у меня молнию, помогая застегнуться. — То есть мы вместе повеселились пару дней, а теперь ты одна поедешь разгребать последствия наших отличных выходных? Ты хоть сама понимаешь, что это даже звучит дико?
Внутри у меня скручивался плотный колючий узел страха, и я который раз оглядывала себя в так удачно висящее в коридоре зеркало, чтобы убедиться, что после наших вечерних ласк у меня не осталось засоса. Обычно Иванов делал всё очень бережно и аккуратно, но именно сейчас, в свете внезапно навалившихся проблем, я бы вовсе не удивилась, обнаружив на своей шее багряные пятна.
И пока меня вовсю занимало собственное побледневшее отражение с горящими глазами и обкусанно-зацелованными до кровяных точек губами, можно было спрятаться от правды и не обращать внимания на то, что он пытался мне втолковать.
Не время. Не место. Не та ситуация, когда я могла бы осмелиться и показать его своим родителям. Просто не могла решить, чего боялась больше: что после этого они сразу люто возненавидят его или он сам больше не захочет иметь со мной ничего общего.
— Ты просто не знаешь моих родителей.
— Вот и узнаю. Или от них ты меня тоже собираешься по углам прятать? — я видела, насколько раздражённым он становился с каждой секундой этого разговора, как и всегда, когда не мог взять контроль над ситуацией и ощущал себя беспомощным. Среди бушующего моря обиды, непонимания и злости в его взгляде мерцал маленький маячок надежды, гасить который мне самой было нестерпимо больно, но принятое мной решение казалось единственно верным сейчас, и я просто стыдливо опустила глаза в пол. — Понятно. Значит, так и останусь мальчиком на выходные.
— Максим, пожалуйста, не надо. Просто будет лучше, если я сама им всё объясню, — мне почти удалось коснуться его ладони кончиками пальцев, но в этот же момент Иванов отвлёкся на пиликнувшее оповещение на своём телефоне и порыва моего не заметил.
— Такси приехало. Проводить тебя до дома, конечно же, мне тоже нельзя? — ехидно уточнил он и, вместо обычной попытки взять меня за руку или приобнять за талию, просто холодно вцепился в рукав моей куртки чуть выше локтя, чтобы не позволить мне растянуться на заледеневшей дорожке, ведущей от дома к воротам.
— Я сама, — прошептала я, чувствуя, как всё напряжение последних двадцати минут достигло своего пика, собралось непроходимым комком посреди горла и беспощадно щиплет глаза, уже наполнившиеся едкими слезами.
Говорят, за всё в этой жизни необходимо платить. Вот и подходит время расплатиться за несколько нереально счастливых, самых идеальных из всех возможных дней. Сначала вернувшиеся почти на двое суток раньше положенного родители, теперь ссора между нами, а в ближайшем будущем ещё и наказание, которое на этот раз вряд ли ограничится только домашним арестом.
Господи, ведь я с таким упоением прижималась к нему, когда мы, — обессиленные, голые и счастливые, — засыпали вместе в одной кровати. Не могла поверить, что всё это действительно происходит со мной.
И сейчас тоже не могла поверить, что всё могло развеяться, как красивая иллюзия, за каких-то пару минут. За один короткий телефонный разговор. За несколько сгоряча сказанных фраз.
Мы вышли за ворота, и мне стоило всех остававшихся крупинок выдержки не разреветься перед ним и не признаться, насколько на самом деле страшно. Не от предчувствия гнева родителей — вполне логичного и оправданного, — а от режущей болью мысли, что это может быть конец.
Максим на меня не смотрел. Упрямо отводил взгляд в сторону, поджал губы, и на лице его ходили желваки, а пальцы так стискивали ткань моей куртки, что окажись это всё же моя рука — точно сломал бы. И уже дёрнув ручку в дверце такси, он притянул меня к себе и резко поцеловал, порывисто и грубо, словно вместо этого мечтал вцепиться в мои губы зубами и разгрызть их до крови.
— Хотя бы напиши мне, Полина. Если я имею для тебя хоть какое-то значение вне этой новогодней истории, — с надрывом сказал он и подтолкнул меня сесть в машину, снова отводя глаза и всем своим видом демонстрируя, что не намерен больше меня слушать.
А мне и сказать было нечего. Мной двигал исключительно страх, намеренно подталкивающий к опрометчивым поступкам и делавший всё возможное, чтобы столкнуть меня в кишащую зубастыми тварями-сомнениями яму безысходности.
