И чем более знакомым становился мелькавший за окном такси унылый пейзаж, из-за уличных фонарей словно подкрашенный сепией, тем отчётливей я осознавала, что умудрилась натворить. С самого первого дня этих каникул, с самого первого разговора с родителями о планах на праздник, с самого первого отправленного лживого сообщения. Я снова стала разочарованием для всех, кто был мне дорог и кому ещё была дорога я.
Мать с отцом встречали меня у подъезда, двумя молчаливыми и в то же время пышущими яростью тёмными силуэтами застыв среди белых декораций начинающегося спектакля, в котором мне отводилась главная роль. До квартиры мы шли молча, и это противное, вяжущее и горьковатое на вкус молчание вызывало приступ тошноты, став моим нежеланным компаньоном на эту ночь.
— Я жду от тебя объяснений, — ледяным тоном заявила мама, стоило только раздеться и сделать один шаг в гостиную, где на диване уже сидели напряжённые и хмурые родители.
О, я знала, что будет дальше! Извращённая, продолжительная, беспощадная казнь неугодного ребёнка, посмевшего снова оказаться не таким идеальным, как в их смелых мечтах.
— Объяснений чего? Я поехала в гости. Я вроде не подписывала собственной кровью бумажку, обязывающую меня безвылазно торчать в этой квартире.
— Полина, хватит! Мы хотим услышать от тебя нормальные объяснения, почему ты обманывала нас всё это время, — сквозь зубы процедил отец, после чего у меня в прямом смысле начали трястись коленки. К бесконечным и зачастую необоснованным претензиям от матери я давно привыкла, а вот к такому суровому виду отца, по-видимому, привыкнуть только предстояло.
— Я ничего не собираюсь объяснять.
— Соседка рассказала нам, что за все дни с нашего отъезда ты только раз объявилась дома и в компании какого-то мужчины. Ты живёшь где-то целую неделю, нагло врёшь нам по три раза на день, заявляешься домой среди ночи на дорогущем такси и с километровым алкогольным шлейфом, а после всего этого отказываешься что-то объяснять? — голос мамы становился всё громче и начинал срываться на визгливые нотки, а мне всё тяжелее давалось держать себя в руках и сохранять хоть видимость спокойствия. — Где ты была?!
— Я же сказала, в гостях. У друзей, — тихо добавила я и скрестила руки на груди, чтобы не выдать, как дрожат и потеют от нервов ладони. — Вот, значит, какое у вас доверие, да? Исподтишка приставить ко мне слежку от соседки, у которой явно с головой не всё в порядке.
— Ты мне будешь про доверие говорить? Мы поверили всем твоим обещаниям, с пониманием отнеслись к возможному желанию провести время без нас, да Бог с ним, даже предполагали, что ты будешь с этим парнем, из-за которого ты в последнее время вообще витаешь в каких-то облаках. И не надо так на меня смотреть, Полина, у нас с отцом вообще-то есть глаза, и мы не идиоты! Но ты! Ты… Как вообще всё это понимать, скажи мне? С кем ты связалась?!
— А вот это вообще не ваше дело, — огрызнулась я, чувствуя, как от стыда начинают пылать щёки.
— Сколько ему лет?
— А вы спросите у нашей соседки, она же у нас теперь истина в последней инстанции. Пусть она вам и дальше всё рассказывает, а вы верьте, обязательно верьте всему!
— Немедленно ответь на мой вопрос! Лучше расскажи всё по-хорошему, а иначе…
— Иначе что, мам? Привяжете меня к батарее, будете морить голодом и бить, пока я не расколюсь? Посадите на пожизненный домашний арест? — меня начинало заносить, но остановиться уже не получалось, и остатки осевшего в организме алкоголя разносились по крови вместе с адреналином, заставляя слова сами собой вырываться из моего рта. — Давай, продолжай запугивать меня! Что там у нас на очереди? Что ещё ты придумаешь? Анализы на наркотики? Принудительный поход к гинекологу?
— Полина! — рявкнул на меня отец, успев вовремя схватить за локоть кинувшуюся в мою сторону мать. — Не смей так с нами разговаривать!
— Я забираю у тебя ноутбук и телефон до конца каникул. И если ты не скажешь по-хорошему, где и с кем была, то я пойду к вам в гимназию и буду выяснять это там, среди твоих друзей и учителей.
— Знаешь что, мама? Подавись, — сквозь мутную пелену слёз я с трудом смогла швырнуть свой телефон так, чтобы он угодил просто на диван, испытывая невыносимую, жгучую обиду. И мне ведь правда было так больно думать, что приходится предавать их доверие, а оказалось, что мне никто и так не доверял. Эти каникулы оказались лишь хитро выдуманной проверкой, и ничуть не удивительно, что я с треском её провалила. — И можешь идти, куда хочешь и к кому хочешь, слышишь? Давай, опозорь меня при всех, это ведь проявление настоящей материнской любви и заботы, так? Один хер, что бы я не сделала, ты всегда будешь мной недовольна.
— И что же ты хоть раз сделала, чтобы мы с отцом остались тобой довольны? — холодный тон её обжигал моё лицо сильнее, чем могла бы сделать это пощёчина. Потому что этот удар — по самому больному.
— Да просто признай уже, что главная моя ошибка в том, что я осталась жива! Думаешь, я не вижу, как сильно ты жалеешь, что это Костя умер, а не я?!
